Донна Бойд 
Алхимик

Донна Бойд
Алхимик

НЬЮ‑ЙОРК, НАШЕ ВРЕМЯ

Эта картина все еще стояла у него перед глазами: бьющий из сонной артерии кровавый фонтан, алые струи которого, расчертив тонкими дугами залитый солнцем небосклон, казалось, на мгновение замерли во времени и пространстве. Сверкающие капли животворной жидкости, переливающиеся и вязкие, как расплавленное золото, орошали его лицо и волосы ласкающим душистым туманом. Он со страхом ожидал, что кровь оплавит кожу, пробуравит в плоти и костях ровные круглые отверстия, при первом же отчаянном вдохе выжжет из легких кислород, обугливая их и превращая в бесполезное крошево. Но оказалось, это всего лишь теплый дождь, насыщенный питательными элементами. Замечательно, право. Несколько капель попало ему на губы, и, судорожно вздохнув, он с изумлением ощутил на языке соленый вкус. Посмаковав его, он сделал глоток. Ах, вот настоящая алхимия!
Заголовки газет не скупились на гневные эпитеты. От упорных повторений слова «зверский, свирепый, немыслимый и ужасающий» утратили всякий смысл – так прелесть розария исчезает от прикосновений бесчисленных назойливых рук. Радиоволны в эфире лихорадочно передавали по земному шару отзвуки человеческой трагедии: забрызганные кровью камни, толпы скорбящих коленопреклоненных людей. Отныне зло стало осязаемым.
Он оставался островом посреди бушующего моря: волны гнева и возмущения налетали на него и разбивались на тысячи невесомых брызг. Нельзя сказать, что людская реакция не трогала его сердце. Но он оставался спокойным. Так часто бывает, когда худшее позади.

Офис доктора Анны Крамер располагался в западной части Центрального парка. Здание с усиленной охраной стояло посреди эксклюзивной парковой зоны, отделенное от прочего мира каменной оградой и коваными воротами, служившими не только украшением. Внутри – продуманная роскошь: обитые тканью стены, мраморные полы, портьеры из тяжелого дамаста и восточные ковры. Зеркал немного, но каждое дорогое, тщательно подобранное произведение искусства со специальной подсветкой. Темная мебель с качественной полировкой. Приглушенные голоса.
В углу кабинета доктора Крамер стояли немецкие напольные часы. С чрезмерной даже для механизма точностью они отсчитывали минуты, отмечая каждый час включением расположенной в консоли музыкальной диарамы с игрушечными танцорами. По преданию, латунный маятник не останавливался на протяжении трехсот лет. Владелец часов, переправляя их за море, для присмотра за ходом, установкой и регулярным заводом даже нанял специального человека. Они шли и в ту минуту, когда их доставили в офис Анны. Теперь доктор Крамер сверяла по часам время встреч с клиентами, и ровный ритмичный звук старинного механизма казался ей успокаивающим, как пульс вечности, – мерный, предсказуемый, неизбежный.
Ее кабинет представлялся оазисом посреди хаоса, надежной гаванью для защиты от шторма. Но даже сюда просачивались отголоски недавнего потрясения – телефонные звонки, телевидение, озабоченные лица людей, которые ходили по коридорам и, собираясь у автоматов с охлажденной водой, перекидывались несколькими словами, произносимыми приглушенными, напряженными голосами. «Невероятно», – говорили одни. «Непростительно», – соглашались другие.
В кабинете для консультаций ее ожидал посетитель – стройный, элегантный мужчина. Возраст – любой: от тридцати пяти до семидесяти. Аристократичные черты лица, гладкая кожа, золотистый загар, густые серебристые волосы. Он являл собой тот тип красоты, которая не требует ухода. Художественная небрежность, с которой потенциальный клиент носил свой, несомненно, очень дорогой костюм, свидетельствовала о поколениях чрезвычайно богатых предков. Удобно устроившись в кресле и непринужденно положив ладони на золотой набалдашник дорогой трости, он с интересом смотрел телевизор, который Анна держала в шкафчике в стиле Людовика XIV за закрытыми дверцами. Посетитель даже не шевельнулся, когда она вошла.
Доктор Крамер ощутила легкую досаду: этот человек настолько освоился в ее кабинете, что отыскал и включил телевизор! Впрочем, вспыхнувшее раздражение ее не удивило – нормальная защитная реакция на изматывающие стрессы сумасшедшего дня. Анна, и сама оказавшаяся во власти зловещего очарования таинственной истории, вежливо выждала, пока диктор закончит описание деталей похоронной службы, намеченной на воскресенье, а затем, не дожидаясь, пока он перейдет к анализу отвратительной природы свершенного преступления или тщательному исследованию влияния, которое оно оказывает на всех и каждого, начиная от рабочих‑строителей и кончая школьниками, решительно вошла в кабинет и прикрыла за собой дверь.
– Простите, что заставила вас ждать, мистер Сонтайм. Я доктор Крамер.
Телевизор умолк: новости продолжали идти своим чередом, но на экране появилась надпись «звук выключен». Анна не заметила, когда посетитель взял пульт, и сделал ли он это вообще?
Поднявшись на ноги, он с улыбкой протянул ей руку.
– Вы очень добры, что согласились принять меня в конце долгого рабочего дня.
Длинные сильные пальцы, гладкие, как мрамор. Рукопожатие скорее твердое, деловое, а не дружеское. Кожа податливая, упругая, в ней ощущалось биение жизни. Когда посетитель сжал ладонь Анны, она почувствовала себя в его власти.
Ей стало как‑то нехорошо. Мужчина взглянул на доктора Крамер зелеными, как океанские глубины, глазами, и на мгновение все стерлось из ее сознания, в нем образовалась пустота. Странное ощущение: то ли узнавание, то ли потрясение, или и то и другое вместе, или нечто немного похожее. А когда он выпустил ее руку из своей, все прошло.
Анна сделала глубокий вдох и прошла к столу. Обычно ее мало кому удавалось вывести из равновесия, поэтому легкость, с которой этот человек выбил ее из колеи, вызывала тревогу. Впрочем, Рэндольф Сонтайм славился своей харизмой, и, пожалуй, она сама виновата в том, что стала жертвой его влияния.
Мерно тикали часы, и их щелканье, вторящее ударам ее пульса, казалось Анне сейчас как никогда зловещим. Шесть минут шестого…
Посетитель вновь занял свое место. Она собралась было взять блокнот и ручку и занять стул рядом с ним – так она обычно беседовала с пациентами, – но вдруг передумала и села за стол. Она понимала, что нехорошо ставить между терапевтом и клиентом такого рода барьер, но все же сделала по‑своему. «Длинный день, – повторяла она как молитву, – еще час, и он закончится».
Анна задумчиво потеребила цепочку, на которой висел спрятанный под свитером кулон, и спустя пару минут справилась с нервозностью. Стараясь казаться приветливой и уверенной в себе, она положила руки на стол и наклонилась вперед.
– Давайте поговорим о том, что привело вас сюда, мистер Сонтайм.
– У вас деловой подход! – заметил посетитель.– Согласен.
В его красивом музыкальном голосе проскальзывал некий неподдающийся определению, трудноуловимый акцент.
Он кивнул в сторону телевизора, на экране которого в этот момент появился крупный план огромной гробницы, сложенной из цветов на ступенях одного из парижских соборов.
– Вот что меня сюда привело, – просто сказал он. – Я тот, кого разыскивают. Это я убил то существо.
Доктор Крамер превосходно контролировала выражение своего лица, и потому на нем не отразилось ровно ничего. Ситуация снова была под контролем. Отсчитав про себя три качания маятника, она спокойно кивнула:
– Понимаю.
– Вы мне не верите. – Но вместо гнева или разочарования на лице посетителя появилось выражение, близкое к сочувствию. – Мне жаль, что я вас потревожил.
– Я не говорила, что не верю вам, – ответила Анна.– Но у меня есть вопрос.
– Не сомневаюсь, что есть, и не один.
Повернувшись в кресле к книжному шкафу, установленному у стены за ее спиной, она наклонилась к нижней полке, где держала периодику. Там все еще лежал позавчерашний номер «Нью‑Йорк тайме» с броскими заголовками о преступлении столетия. Она быстро пролистнула первую часть газеты с ее ярким черным шрифтом и блеклыми фотографиями, пока не нашла то, что искала.
Развернув газету, она протянула ее посетителю. В центре страницы находилась фотография сидящего сейчас перед ней мужчины.
– Тут сказано, что в то время, когда было совершено преступление, вы произносили речь в зале «Пипл» в пользу Агентства по защите окружающей среды. Разве возможно, чтобы вас видели пятьсот свидетелей в Нью‑Йорке, а вы в то же самое время совершали преступление в Женеве?
Он мягко улыбнулся. Анна обратила внимание на его глаза: светло‑серые, почти серебристые. Абсолютно непроницаемые, напоминающие замерзшее стекло, но притягательные. Необычно. И как странно, что поначалу они показались ей зелеными…
Посетитель весомо произнес:
– Магия.
Сложив газету, Анна разгладила ее на столе и положила на нижнюю полку шкафа. В период интернатуры и в самом начале клинической практики она выслушала немало странных исповедей: некоторые пациенты каялись в убийствах космических пришельцев, Элвиса Пресли, Авраама Линкольна, а также других менее знаменитых личностей. «В наше время спонтанного насилия и непрестанного давления со стороны средств массовой информации синдром "непреодолимой исповеди" стал настолько обычным явлением, что едва ли заслуживает внимания, но…» – подумала Анна. Но нынешний случай отличался от тех, что встречались ей прежде. И уж конечно, банальное объяснение вряд ли годилось для Рэндольфа Сонтайма.
– А теперь моя очередь спрашивать. – Сонтайм говорил вежливо, вполне обыденным тоном. – Почему вы согласились меня принять?
Над лежавшими на набалдашнике трости пальцами поработала хорошая маникюрша: ногти подпилены и слегка отполированы. Анна заметила эту деталь, когда обдумывала ответ. Впрочем, Сонтайм заговорил первым.
– Я скажу вам. – Казалось, он внезапно развеселился. – Потому что я богат, знаменит, пользуюсь влиянием, однако сам попросил вас о встрече. Может, вам удалось бы забраться в мои мозги и отыскать что‑то такое, чего не нашел никто другой. И вы потом написали бы об этом статью. Хотя неизвестно, удалось бы вам набрать необходимый материал или нет. Но, как бы то ни было, вы смогли бы добавить мою душу к вашим трофейным историям болезней. А вы как раз этим и занимаетесь, верно? Собираете трофеи?
Анна откинулась в кресле, и ее пальцы снова потянулись к цепочке на шее. Проведя пальцами по звеньям, словно для обретения уверенности, она снова уронила руки на стол.
– Да, не высокого вы обо мне мнения. Тогда почему вам пришло в голову исповедоваться именно мне? Почему не полиции?
Он поднял одно плечо, как бы отводя эту мысль.
– Полиция меня не интересует, и арест причинил бы мне неудобства.
Теперь с его лица исчезла и тень веселья, и направленный на доктора Крамер взгляд помрачнел.
– Важно, чтобы вы поняли, зачем мне понадобилось совершить это.
– Понимаю. Можно записать наш разговор?
– Как вам угодно. Но ваш магнитофон не запишет мой голос.
– Почему вы так думаете?
– Дело в электрохимии. Объяснение утомило бы вас.
Когда Анна открыла ящик стола, в котором держала всякие технические штучки, улыбка слетела с ее лица. Там, на привычном месте, рядом с магнитофоном, лежал пульт дистанционного управления телевизором. Она не удержалась и бросила быстрый взгляд на мерцающий экран, на котором по‑прежнему горела надпись «звук отключен». Посмотрев на посетителя, она прочла в его искрящихся весельем глазах немое предупреждение. Ей пришлось проглотить вопрос, вертевшийся на кончике языка. Сейчас важно не потерять контроль над ситуацией. Очень важно.
Она нажала клавишу магнитофона и произнесла с хорошо отработанной интонацией:
– Это очень дорогой аппарат. Надеюсь, вы ошибаетесь.
Сонтайм в задумчивости посмотрел на нее.
– Такие вещи очень для вас важны – правда, Анна? Эксклюзивные офисы, великолепная аппаратура, пациенты‑знаменитости со своими жалкими маленькими секретами… Даже Ричард, ваш супруг – доктор с Парк авеню, – все это каждый день должно напоминать вам, что вы больше не та маленькая девочка, которая провела первые шесть лет жизни в одном из сиротских приютов Лондона, так и не узнав имен родителей.
«Да‑а, он не останавливается ни перед чем, чтобы оказаться в более выгодном положении». Такое поведение нельзя назвать непредсказуемым. Это, по сути дела, обнадеживает. Теперь она на знакомой территории. С этим она справится.
– Вижу, вы провели собственное расследование.
– Я знаю о вас все.– Он говорил вежливо, но уверенно. – Действительно все.
– Разумеется. Вы действуете с позиции силы. А знание – это сила.
– И так было всегда.
Его глаза показались ей зеркалами, задернутыми черным крепом, – что и говорить, образ весьма специфический. Смерть и скорбь, грозовые тучи, заслонившие солнце. По сути, у нее возникло ощущение, что свет в комнате померк, ибо теперь его глаза потемнели, став почти черными.
В чем же кроется его сила воздействия на людей: в манере говорить или в голосе? Анна впервые по‑настоящему осознала значение слова «харизматический». Он буквально излучал осязаемую энергию.
Она бросила взгляд на часы. И посмотрела на них снова. Стрелки показывали почти семь: одна уперлась в шесть, другая – в десять. Но это же невозможно! Анна готова была поклясться, что с того момента, как она вошла в кабинет, прошло не более десяти минут. Неужели она ошиблась в отсчете времени с самого начала беседы? Но как она умудрилась потерять более полутора часов?
Сердце ее учащенно забилось, в горле пересохло. Тем не менее Анна постаралась говорить ровно и спокойно:
– Мои сеансы обычно длятся час. Я стараюсь не делать исключений.
– А сегодня вы идете в театр. – В его глазах промелькнула насмешка. – Пусть рушится мир, пусть на улицах бесчинствует толпа, но билеты стоят двести восемьдесят долларов, и вы не намерены пропустить представление, не так ли?
Она ничего не ответила. Лицо ее окаменело.
– Очень жаль вас разочаровывать, Анна, но сегодня вечером вам придется не ходить на спектакль. – Голос его звучал успокаивающе, почти нежно, глаза выражали сочувствие. – И не беспокойтесь за Ричарда. Вы уже позвонили ему и предупредили, что не пойдете.
– Уверяю вас, я не делала ничего подобного.
Он улыбнулся.
– Не важно. Он считает, что звонили. Ведь единственная реальность – это наше восприятие.
Она уже не могла отличить биение собственного сердца, пульсирующего, казалось, в гортани, от ритмичного боя часов. Слабое шипение пружины в конце каждого удара звучало как придыхание. Комната жила ритмом. Или умирала в этом ритме.
Сосредоточиться оказалось намного сложнее, чем обычно. Анна крепко сжала пальцами ручку, вонзившись ногтями в ладонь. От боли голова прояснилась. Она твердо произнесла:
– Мистер Сонтайм, я хочу вам помочь. Но время мое ценится дорого, и ваши игры меня не забавляют. Есть определенные правила, относящиеся к моей приватности, и если уж нам надо установить между собой отношения, то, полагаю, моя просьба уважать эти правила не покажется вам непомерной.
– Хорошо сказано. Вероятно, чтобы сравнять шансы, мне следует немного рассказать о себе.
Анна спокойно выдержала его взгляд. Все‑таки она ошиблась. Его глаза – зеленые, как летний день.
– Полагаю, мы здесь ради этого.
Откинувшись назад, он положил ногу на ногу и принялся поигрывать тростью. Часы громко тикали. Его глаза вновь засияли мягким серебристым светом. Приковав к себе ее внимание этой неожиданной переменой, он заговорил:
– Я родился на заре предыдущего тысячелетия, когда цивилизация еще только зарождалась и грань, отделяющая науку от религиозных предрассудков, была совсем тонкой. Я прожил не одну сотню жизней. На протяжении многих столетий я носил разные имена – Распутин, Сен‑Жермен, Калиостро, Мерлин. А‑а, не ожидали от меня такого. Я вас удивил.
– Да. – Голос ее прозвучал хрипло даже для собственных ушей. В горле словно застрял ком. – Такого я не ожидала.
С его лица исчезла улыбка, и в комнате повеяло прохладой.
– Я еще не раз удивлю вас до конца вечера. За что приношу свои извинения.
Он продолжал:
– Я рыдал вместе с Нероном во время пожара Рима, я шептал Калигуле на ухо. Я присутствовал при падении Санкт‑Петербурга, положив руку на плечо диктатора, поднявшегося на этой волне. Я видел, как скатываются с плеч головы с широко открытыми от изумления глазами и перерезанными артериями, из которых бьет кровь – прямо в корзины, заполненные до краев такими же головами. Обладатели их, слушавшие когда‑то оперу и читавшие Мольера, вдруг становились немы, словно камень. Все очень обыденно. И никакого сияния. Совсем никакого.
Теперь его голос стал задумчивым, он погрузился в себя, вероятно вспоминая годы, прокручивающиеся в его сознании. В тишине, бросая блики на казавшееся отлитым из бронзы лицо Сонтайма, мерцал и трепетал голубоватый свет от экрана онемевшего телевизора. С громким звуком раскачивался маятник часов. Анна сидела не шевелясь и ждала.
Через мгновение он заговорил снова:
– Я слышал вопли детей, над которыми надругались солдаты. Видел, как несло и швыряло маленькие тела по вздувшейся реке – ребятишек бросили туда измученные родители, ведь они не могли прокормить всех. Я сидел по правую руку от королевы, правившей миром, и по левую – от кардинала, едва этот мир не погубившего. Я видел, как возникали и исчезали целые народы, как жили и умирали любовники. Теперь я просто… устал. Пора положить этому конец.
Анна сделала глубокий ровный вдох, пытаясь разрушить чары его голоса, точно так, как проснувшийся человек стряхивает паутину тревожного сна.
– Мистер Сонтайм, расскажите, как вы собираетесь это сделать.
Он улыбнулся, но в глазах застыла грусть.
– Вряд ли вы поймете, если я не начну с самого начала. К тому же… – Казалось, он рассматривал что‑то в собственной душе. А может, опять перебирал в памяти прожитые годы. – Это очень длинная история.
Она смотрела на собеседника и ждала продолжения. И пока на них медленно, как ночь, нисходила тишина, Анна вдруг осознала, что часы перестали тикать – впервые за несколько столетий.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ВЕК ТАЙН

Египет
Доисторические времена

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Представьте, что вы хотите прокрутить жизнь, как кинопленку: тут кончается тысячелетие, там рубеж столетия, вот завершился год, и еще один, и еще тысяча других… Но в конце концов дней оказывается так много, так много окончившихся и начавшихся лет, что вы уже не помните, зачем вам понадобилось их считать. А я все же считал. Я считал каждый, отмечая начало очередного нового года или нового столетия на особый лад: бокал вина, иногда беззвучный тост. Вращается Земля, меняется пейзаж. То я стою на башне замка, то на палубе плывущего по морю парусника. Вот я смотрю на вечную реку, а вот – на усеянное телами поле битвы. Вижу мерцающие огни Елисейских Полей, а в следующее мгновение – тлеющие руины погибшей цивилизации. Проходят годы, но вопрос остается. «Когда все‑таки это произойдет? – спрашиваю я себя. – Тот ли это год, когда я наконец расскажу свою историю, всю целиком, от начала до конца?»
И что за дивное это было развлечение – на протяжении тысяч мелькающих лет воображать себе, как я буду рассказывать, при каких обстоятельствах и что именно заставит меня начать рассказ. Мысленно я вновь и вновь разрабатывал сценарий, внося в него изменения. С чего начать? Как лучше всего прославить или унизить себя в рассказе, как отыскать нить правды, которая в конце концов должна стать итогом жизни любого человека – даже если эта жизнь такая долгая и запутанная, как моя? И вот теперь время настало, и момент этот – как многие моменты, которые полагаешь судьбоносными, – разочаровывает. Ибо не так давно я понял, что невозможно поведать всю историю – ни сегодня, ни, наверное, когда‑либо вообще. Жизнь любого человека – просто совокупность повестей, и я сейчас поведаю вам некоторые из них.
Но с чего же все началось? Иногда, я думаю, что с молодой гибкой девушки со смеющимися глазами – весьма честолюбивой. В иные моменты я точно знаю, что началось это с меланхолических настроений поэта‑жреца, которого я называл когда‑то другом. О чем пойдет речь: о власти женщины или мечтах мужчины? Что за темное божество придумало эту неправдоподобную сказку, чтобы потом на одном дыхании с улыбкой отослать ее в пространство? Осмелюсь ли считать, что хоть когда‑то имел над ней власть?
Как видите, все началось с волшебства. Итак, я тоже вынужден начать с него.

В то далекое‑далекое время я носил какое‑то имя, но несколько столетий назад позабыл его окончательно, так что позвольте мне называть себя, скажем, Хэном. Вероятно, я провел детские годы в семье, подле матери и отца, но этого тоже не помню. Собственно, жизнь началась для меня в обители Ра.
Многие страницы истории человечества посвящены этой эпохе в истории Египта. Не одно поколение потратило жизни, связывая воедино разрозненные обрывки той далекой поры. И, как это обычно происходит, когда нет образца для подражания, при собирании разрушенного, при его реконструкции допускаются ошибки, пропадают одни большие куски, появляются другие – совсем не подходящие для восстановления целого. В результате чаще всего получается чудовищный абсурд.
И потому поверьте мне, когда я говорю о том, что в ходе добросовестного восстановления картин прошлого историки узнают лишь крохи. То, что нам хотелось бы от них услышать, и то, что оставлено им для познания. И, уверяю вас, все ваши познания о том времени даже не напоминают истину об обители Ра.
Истина – вообще интересное слово…
Не могу сейчас вам сказать с полной уверенностью, чем являлось здание – храмовый комплекс, в котором мы жили, работали, ели, спали и занимались, – постройкой из камня, скрепленного строительным раствором, или иллюзией. Скорее всего, в нем сочеталось и то и другое. Поэтому я опишу его так, как воспринимал тогда, имея в виду при этом непреложный факт: в конечном итоге почти всегда разница между истиной и иллюзией настолько эфемерна, что ее и не замечаешь.
Обитель Ра располагалась в рукотворном оазисе вдали от берегов Нила, в той части египетской пустыни, которая теперь представляет собой чрезвычайно неприветливый, бесплодный кусок земли в местности, известной суровостью своей природы. Окруженный высоченными скалами из песчаника, оазис с большой высоты показался бы зеленым островом в океане песка. Финиковые пальмы и фиговые деревья росли рядом с бананами, папайей и апельсинами. С известняковых валунов низвергались водопады, образуя глубокие запруды и извилистые ручьи. Землю покрывал пышный низкий ковер стелющейся душистой травы с нежным запахом лаванды, на ощупь мягкой, как мох. Даже по прошествии тысяч лет, стоит мне подумать об обители Ра, как я сразу ощущаю этот аромат. На всем свете не растет сейчас ничего подобного.
Храмовый комплекс был огромным – думаю, больше, чем мы себе могли представить, ибо, казалось, чем больше мы открывали нового, тем больше оставалось неизведанного. В храм вели закрывавшиеся только на время церемоний резные кипарисовые двери высотой с пару этажей. Их украшали пиктограммы на древнем языке, расположенные вокруг символа нашего ремесла, трех соединяющихся уравновешенных сфер, образующих вершины треугольника. На одной створке неведомый мастер разместил две сферы, на другой – одну. Треугольник смыкался только при закрытых дверях.
И сам комплекс в плане представлял собой треугольник, пронизанный длинными прямыми коридорами, которые вели в классные комнаты, лаборатории и спальни. В каждой из вершин находились большие общие круглые залы. Все здание накрывала высокая крыша, поэтому внутренние сады с водоемами пышно разрастались в искусственном тропическом климате, созданном умелыми садовниками. Еще я помню множество разных уровней – некоторые запутанные, словно лабиринты, другие – низкие, замкнутые, способные вызвать клаустрофобию. Температурные условия каждого регулировались: когда снаружи припекало солнце, здесь становилось прохладно, а когда в пустыне задували холодные ветры, помещения комплекса наполняло тепло.
Со стен и потолка струился искусственный свет, так что мы могли работать или заниматься по вечерам. По желанию этот свет можно было выключать. Предусматривалось охлаждение продуктов. Правда, мы редко им пользовались, потому что свежей еды всегда хватало на всех. На изготовление одежды уходило так мало времени и средств, что ее не стирали, а сразу выбрасывали. Еду готовили без применения топлива и выделения тепла. Мы купались в водоемах с подогреваемой водой и пользовались собственной автоматизированной системой удаления отходов. В этом древнем, давно забытом храме, стоявшем когда‑то в пустыне, мы обладали всеми современными удобствами.
Еще за два тысячелетия до моего появления в обители Ра она представляла собой загадку. В ее сводчатых мраморных залах и пропитанных солнцем галереях магия встречалась с наукой, философия – с алгеброй, чудеса и диковины относились к разряду обыденного и привычного. Многие годы спустя в Александрии появится библиотека, которую станут считать величайшей в мире. Так вот, она – лишь жалкое подобие книгохранилища, занимавшего подвалы обители Ра. Одновременно в храме жили и постигали истины не более тринадцати посвященных – лучшие, самые одаренные, тщательно отобранные Мастерами в землях Египта.
Вы спросите, о каких истинах идет речь? Ах, можно прожить жизнь и даже не услышать обо всех. Природа атомных частиц и природа человека, состав химических сплавов и тайны души. Превращение материи, источники сверхъестественных сил. Умение жить в истине и заниматься обманом. Магия. Медицина. Самодисциплина. Мастерство. Добро и зло. Гармония. Нас, мальчиков и девочек, отбирали в очень юном возрасте по качествам, которые едва ли могли постичь наши родители, и с этого времени до достижения зрелого возраста наша жизнь не выходила за пределы обители Ра. Как я припоминаю, все протекало вполне обычно: мы играли, занимались, ели и спали; у нас случались детские стычки с товарищами, мы дерзили учителям. Мы переживали моменты великой радости и глубокой боли, торжества и неудач, озарений и унижений. Мы росли, учились, любили. Заводили верных друзей и случайных сексуальных партнеров. Мы ничем не отличались от прочих детей, по крайней мере с нашей точки зрения. Мы жили в той же вселенной, что и вы сегодня; просто мы учились управлять ею при помощи кодекса правил, отличного от вашего. Мне совсем не хочется умалять значимость нашего там пребывания, грандиозность происходивших с нами перемен. Даже и теперь, стоит мне лишь закрыть глаза, я вновь испытываю невероятный восторг, охвативший меня, когда я впервые осознал законы этого мира и свою власть над ним. Позвольте мне произнести эти слова с правильной интонацией и ритмом, отбирая звуки и созданную ими гармонию, дайте мне вспомнить и произнести заклинание – ведь того, что существовало когда‑то, больше нет. Смотрите, как я собираю из воздуха электричество и оно вспыхивает на моих пальцах. Разве вы не знаете, что оно находилось там всегда? А теперь я подниму камень одной силой мысли. Посмотрите, как он плавает в воздухе, подобно перышку! Позвольте мне прикоснуться к вашей руке и считать вашу память. Дайте мне приворожить вас взглядом, прошептать ваше имя и завладеть вашей волей. Мы становились мастерами магии, и магия правила миром.
Я говорю «мы», но важно понять, что не все посвященные из обители Ра обладали одинаковыми способностями. Некоторые так и не пошли дальше овладения физическими и химическими законами, позволяющими им контролировать окружающую среду; другие научились погружать пальцы в поток человеческого подсознания, стремясь познать скрытые законы, управляющие жизнью здесь, на Земле. Овладение мастерством происходило сугубо индивидуально, и каждый из нас не знал иного соперника, кроме самого себя.
Впрочем, трое с самого начала превосходили в практической магии всех остальных. Это бросалось в глаза. И, несмотря на все усилия удержаться от соблазна, честолюбию все‑таки удавалось заползти в наши души. Полагаю, именно это с неизбежностью привело нас к конфликту. Но мы не стали бы искать ссор, находясь на пути овладения самым опасным и сложным из всех мистических искусств. Мы даже вообразить не могли, насколько сильно оно в конечном счете нас свяжет.

Одно дело – совершать чудеса с неодушевленными предметами, например расплавить камни или осушить ручей силой дыхания, ибо хорошо известно, что все вещи существуют одновременно во всевозможных формах и перевести их из одного состояния в другое способен любой обученный ремеслу маг. Но трансформироваться самому – такое превращение неизменно станет искушать и страшить в той или иной степени каждого практикующего мага на протяжении всей его жизни. Многие адепты, вполне компетентные во всех прочих областях, никогда не смогут достичь состояния простого Единства, без которого трансмутация в другое живое существо неосуществима. Но мы, трое воспитанников обители Ра, легко овладели этим искусством. Вероятно, слишком легко.
На протяжении тысячелетий продолжаются дебаты по поводу того, является ли трансформация в буквальном смысле физической перестройкой материи или же не менее глубоким, но гораздо менее наглядным видоизменением духа. Действительно ли я становлюсь лягушкой или просто проникаю своим сознанием в сущность ее состояния? Могу ли я это сделать с такой убедительностью, чтобы заставить других людей увидеть меня таким, каким хочу предстать перед ними – в форме лягушки? Говорю вам, что это одно и то же. Вся магия – иллюзия, а реальность такова, какой ее воспринимает человек. В том мире, где жили мы, граница между этими двумя планами существования оставалась незаметной, невидимой.
Так что, если это поможет вашему современному западному научному интеллекту облегчить понимание описываемых мной явлений, считайте, если угодно, что все это происходило от оккультного образа мышления. Что мы придумывали и заставляли увидеть других странные вещи, в которые вы отказываетесь верить. Не стану оспаривать эту точку зрения. Вы ведь знаете, что простым внушением можно остановить сердце, или сломать кость, или изменить лик времени, а это в конечном счете одно и то же для тех, чьи жизни затрагиваются.
И все же мне бы не хотелось заставлять вас думать, что исчезновение одной формы и появление другой – вещь спонтанная и что мы проделывали это из прихоти. Совсем наоборот. Большинство из нас овладевали лишь простыми формами животного мира – лягушка, рыба, птица или змея. Ах, превращение в иное существо вызывало с трудом переносимый восторг, захватывало целиком, доставляя ни с чем несравнимое наслаждение, и таило в себе реальную опасность. Полностью отдаваясь этому процессу, человек порой не стремился вернуться в прежнее состояние и скоро забывал, как это делается. Наша история богата сказками, в которых происходят подобные несчастья – превратившийся в лягушку принц, влюбленные, ставшие парой лебедей, девушка, принявшая форму дерева и не позаботившаяся об обратном превращении. О, поверьте мне, это искушение мне знакомо. Я знаю, что такое горечь выбора.
До того как попытаться превратиться в птицу, я уже освоил быструю, как молния, шелковистую, извивающуюся форму змеи с ее невероятно чувствительным обонянием, открывшим мне сотни тысяч запахов и их оттенков, о которых я раньше и не догадывался. Прежде я постиг, что значит, приняв форму гусеницы, неподвижно застыть на ветке в окружении зелени, пропитавшись зеленым цветом и словно плывя в бесконечном океане зеленого великолепия. Я пропускал через легкие воду вместо воздуха, видел в илистых водах Нила такие цвета, о которых не догадывался никто из людей. Но стать птицей… Быть поднятым дуновением ветра, видеть распростертый под крыльями мир… этого мне хотелось больше всего на свете.
Я упорно упражнялся, стремясь к точному, гармоничному состоянию небытия, которое позволило бы молекулам всего тела изменить структуру на крошечную долю, достаточную для исчезновения человеческого обличья. Потом же, повинуясь команде всемирных законов с их совершенной синхронностью, мне оставалось перевести себя в форму, которую я отчетливо представлял в уме. О, я близко к этому подошел. Бесстрастно и вполне сознательно наблюдал я, как мои пальцы вытягиваются и превращаются в перья. Я ощущал в теле пощипывание и покалывание. Легкий ветерок восхитительно шелестел перышками с нижней стороны моих едва оформившихся крыльев. Я чувствовал, как пальцы ног превращаются в когти, сильные, мощные, а в самой глубине моего существа изменяется и растворяется сознание. И тут я услышал смех.
Мое сердце, уже начавшее, молекула за молекулой, сжиматься в крошечную птичью мышцу, мгновенно разбухло до прежних размеров, нагнав кровь в перегруженные клапаны, и я почувствовал, как мою грудь пронзила острая боль. Пористые кости быстро затвердели и распрямились до человеческих размеров, порвав несколько небольших связок в пальцах ног. Я закричал от боли, схватившись за поврежденную конечность и прыгая на другой. Я стал оглядываться по сторонам в поисках источника смеха. Наконец я свалился на песок, а она лишь заливалась пуще прежнего.
Надо мной потешалась Нефар, одна из пяти посвященных женского пола, живших в то время в обители Ра. Я, с тех пор как достиг половой зрелости, то обожал ее, то обижался.
О роли женщин в древних обрядах и всевозможных мистических науках написано много. Иногда их изображают как носителей необычайных сверхъестественных сил и непревзойденного мастерства, а иногда, напротив, как объекты насмешек и суеверного страха, которых надлежит отстранить от занятий мистическими науками. Уверяю вас, что в то время и в том месте, о котором я рассказываю, женщины ценились не больше и не меньше мужчин, поскольку тех и других уравнивала дисциплина обители Ра. Имело значение лишь знание ремесла. А Нефар считалась в нем весьма искушенной.
Я уже говорил, что в процессе совершенствования искусства каждый состязался только сам с собой. Но это идеальный случай. На самом деле любое честолюбивое существо ожидает одобрения и даже лести. Короче говоря, я чувствовал себя счастливым, когда оказывался единственным, первым или лучшим в овладении предметом. И мне не нравилось, когда это место захватывала Нефар. За все время пребывания в обители Ра только двое шли в ногу с моими успехами и даже иногда их превосходили. Один мальчик и девочка – Нефар.
– Ты с ума сошла? – зарычал я на нее, хватаясь за изуродованные пальцы ноги. – Ты ведь могла меня убить! Даже новичок знает, что нельзя прерывать сеанс магии. Но я не стану льстить тебе, называя новичком. Как ты посмела пойти за мной?! Как посмела шпионить?!
Пока она бежала ко мне, веселья в ее лице поубавилось, а когда она опустилась около меня на колени, оно и вовсе сменилось раздражением.
– Это ты себе льстишь! – воскликнула она. – Я не собиралась тебе мешать. Я тебя даже не видела. Перестань корчиться как ребенок. Дай взглянуть.
Когда она попыталась осмотреть мою ступню, я резко отвел ее руку и едва не закричал от боли, пронзившей ногу. Но она оказалась настойчивой, и я крепко сжал зубы и не сопротивлялся больше.
Три средних пальца моей правой ступни скрючились, покрылись узлами, разбухли и уже начали чернеть. Нефар увидела, что она натворила, – и я даже испытал некоторое удовлетворение, заглянув в ее полные раскаяния глаза, – но это продолжалось недолго и не стоило той боли, что мне пришлось терпеть.
Выражение сочувствия на ее лице быстро сменилось полным безразличием. Легким умелым движением она проворно распрямила пальцы моей ступни от основания до кончиков. Ощущение было такое, словно в кожу, мышцы, сухожилия и кости втирали теплое масло. Нет, скорее, словно в кровяное русло, ко мне попало маленькое солнце, горячей волной разносящее лучистое тепло до самых кончиков пальцев. Боль не просто исчезла. Ее заменило состояние блаженства, пронизывающее всю ступню. Порванные связки распрямились и срослись, кровь и лимфа, заполнившие поврежденную ткань, постепенно исчезли. Мои пальцы вновь приобрели нормальный вид и цвет.
Нефар применила простое перенесение энергии, естественное излечение. Я бы сделал для нее то же самое. И все же у меня перехватило дыхание.
– Повреждено еще что‑нибудь? – спросила она.
Я покачал головой, медленно сгибая пальцы. Сейчас, когда она убрала руки, вновь появилась небольшая болезненность, что вполне естественно, но функции полностью восстановились.
– Думаю, остальное в порядке, – сознался я с недовольным видом.
Потом сердито посмотрел на нее.
– Почему ты сказала, что не видела меня? Я здесь один! Над чем ты смеялась?
Она мягко опустилась на колени, и в ее темных глазах промелькнули еле заметные смешинки.
– Нет, нет, – сказала она.
– Нет – что? – нетерпеливо спросил я.
– Ты здесь не один.
От дуновения ветра ей на лицо упала темная прядь. Она отвела волосы пальцем, а потом указала им на небо и подняла глаза. Они заблестели в солнечных лучах, лицо расплылось в блаженной улыбке.
Нахмурившись, я посмотрел туда, куда она указывала, и у меня перехватило дух. На фоне слепящего, почти белого неба четким силуэтом вырисовывался большой сокол. Только не простой показалась мне эта хищная птица.
Я выдохнул, произнеся лишь одно имя:
– Акан.
– Я смеялась не над тобой, – тихо сказала она, поднимаясь на ноги рядом со мной. – Я радовалась: это так красиво!
Птица неслась вихрем, парила, скользила в воздушном потоке; лениво поворачивалась к солнцу, быстро набирала высоту, превращаясь через несколько мгновений в темное пятнышко на широком пространстве небес. А потом сокол устремился к нам в натиске мощных крыльев и нырнул к земле. Он подлетел так близко, что затмил нас крыльями, и у меня расширились зрачки. Я слышал, как трепещут от ветра его крылья, и почти успел сосчитать перья у него на животе. Я ненавидел его и завидовал ему горькой завистью, от которой самому становилось стыдно.
Акан. Тихий, прилежный мальчик, которого большинство соучеников недолюбливали за то, что он был замкнутым и выполнял – причем часто лучше всех – почти каждое задание с первой попытки. Только он, помимо Нефар, мог затмить мои достижения. И теперь он проделал это в буквальном смысле слова! Он оказался там, куда я страстно стремился, – в небе. Жестокая насмешка над моими жалкими попытками!
Я больше не мог на это смотреть. Я заболевал от зависти. Накал моих эмоций исключал возможность продолжения сегодня занятий магией. Судорожно вздохнув, я оторвал взгляд от завораживающей грации парящего в небе существа и собрался вскочить на ноги и убежать.
Меня остановил ее голос.
– Знаешь, он читает «Черную магию».
Я уставился на нее.
– Невероятно. Даже Мастера…
Она пожала плечами.
– Мастера об этом не знают. – Она неохотно отвела от неба глаза, мгновенно потерявшие серебристый блеск, и остановила взгляд на мне.– Однажды ночью я пошла за ним в верхнюю библиотеку. Она не запирается. Любой может войти и читать что угодно.
– Сомневаюсь, что все так просто.
Но, хотя голос мой прозвучал нагловато, я был заинтригован.
– Наверное, – согласилась она. – Думаю, фокус в том, чтобы понять прочитанное.
– Думаешь, он понимает? Она снова пожала плечами.
– Это не важно.
Я с ней согласился. Действительно, не все ли равно, знает кто‑нибудь о его тайных походах или нет, в состоянии он понять прочитанное или его знания не хватает, – сам факт тайных занятий Акана превратил его в совершенно иного человека, не того, которого я прежде знал. И странно, я никак не мог решить, на чем основана моя новая оценка – на уважении или жалости.
Я вновь посмотрел на Нефар, на этот раз немного смущенно и довольно неуклюже показал на небо, не в силах заставить себя повернуть голову и посмотреть, там ли еще птица.
– Ты когда‑нибудь…
Она вздохнула.
– Нет. Все, что мне удается, – это простые растительные организмы.
Нелепо, но я был доволен. По крайней мере, в этом меня не затмили.
– Но Мастер говорит: раз уж ты проявил способность управлять основными идеями, мостик к животной жизни – лишь дело перестройки. И большинство форм птиц и зверей…
– Просто воображаемы, – механически‑рассеянно закончил я и снова нехотя поднял глаза к небу. Теперь сокол летел вдалеке, у берега реки, расправив крылья и паря в воздушном потоке.
– Он разве еще не устал?
– Не так уж он долго летает. И потом…– Она усмехнулась.– Кто может сказать, что значит для птицы усталость?
Я резко поднялся.
– Отойди, – сказал я.
Она не торопясь сделала шаг в сторону, настороженно разглядывая меня. Впрочем, в глазах ее появились искорки веселья.
– Ты ведь не собираешься сейчас заняться превращением? Это против всяких правил.
Ну да, продвинутыми видами магии следовало заниматься в полном одиночестве. Вот почему я ушел на край пустыни. Боль в пальцах ноги – напоминание о нарушении этого правила – все еще пульсировала, и я пытался найти равновесие, растягивая мышцы.
– Тогда уходи, – в раздражении ответил я. – Или оставайся. Мне безразлично.
– Ты думаешь, получится?
Ах, это тщеславие. Даже такому юному магу, как я, следовало остерегаться его соблазнов.
– Разумеется, получится. Я бы это уже сделал, если бы ты не помешала.
Мне показалось, она посмотрела на меня по‑новому, с уважением.
– Тогда, пожалуй, я останусь.
Слишком поздно до меня дошло, что привидевшееся на ее лице восхищение на самом деле не более чем насмешка. Я даже пожалел, что сделал подобное заявление.
Мне вспомнились обрывки услышанных историй, рассказанных шепотом поздно ночью, – настолько страшных, что их наверняка специально придумали. Один молодой маг, пытавшийся превратиться в змею, потерял кожу и изжарился до смерти на безжалостном солнце. Другой умер ужасной медленной смертью, потому что его легкие самореконструировались вне тела. И еще один в муках провел остаток дней, на четверть превратившись в кошку. Не иначе как просто россказни. Но все же дело было серьезным – из тех, что не стоит затевать без подготовки или напоказ. Неужели я позволил втянуть себя в подобную ситуацию?..
Тем не менее я расставил ноги пошире, повернул руки ладонями вверх, закрыл глаза и попытался сконцентрироваться на центре тела. Спустя несколько мгновений я понял, что сегодня ничего, кроме унижения, не испытаю.
На подобные сложные превращения и у опытного мага может уйти несколько часов, а то и дней полной концентрации воли. Даже для самых способных из нас дело не просто в желании, способном вызвать какое‑либо проявление. Сначала внутри человека, в его сознании, должны произойти тысячи крошечных трансформаций, а уж потом начинается внешнее превращение. И если хотя бы один из этапов не завершен, рухнет целое. Как и всякая магия, это в той же степени наука, что и искусство.
Я устал от предшествующих усилий, испытывал злость и раздражение, меня отвлекало присутствие девушки, и вдобавок болели пальцы. Мне не удавалось даже успокоить дыхание…
Гнев лишал меня остатков здравомыслия: я хотел было наброситься на Нефар с кулаками, как вдруг произошло невероятное. Я почувствовал ее пальцы на своей руке и покалывание от переноса энергии, очень похожего на то, что она использовала для излечения моих пальцев. Я смутился. Это приятное ощущение немного подпитывало, но оставалось при этом каким‑то бесцельным, сбивающим с толку. Прежде чем открыть глаза, я немного помедлил, и в то же мгновение все изменилось. Я увидел на белом экране закрытых глаз тень крыла, почувствовал прикосновение к щеке поднятого птицей ветерка и услышал ласковый шелест перьев в полете. Нефар громко ахнула. Я открыл глаза.
Акан, вновь накрыв меня тенью, устремился вниз. Он слегка задел крыльями мое лицо, взъерошил волосы, и что‑то сладкое, чистое и сильное перешло из его сущности в мою. Это вселяло ужас, поглощало полностью – словно в мою душу ворвался неудержимый поток, – и я вдруг понял, да, со всей ясностью осознал, что такое стать соколом. Пребывая в состоянии легкого экстаза, я погрузился в Единство. Меня подняло в воздух на крыльях его тени. Я летел. Я состоял из перьев, хрящей и пористых костей, я принял форму птицы.
Девочка Нефар становилась все меньше и меньше. Ее глаза, следившие за нашим полетом, были широко раскрыты от восторга и изумления. И тут я засмеялся, но звук показался мне резким и диким – так незнакомо звучал исходящий из моей гортани чужой вибрирующий голос. Я посмотрел на своего товарища, соученика, на это существо, которое никогда толком не знал. Я почувствовал его удивление – такое же сильное, как мое, я ощутил его восторг. Я снова заклекотал, и он ответил мне радостным, пронзительным и хриплым криком, наполнившим мои легкие дыханием и поднявшим меня ввысь. Я кувыркался в воздушных потоках в приливе неподдельного счастья.
Каким прекрасным казалось мне это парившее рядом сильное существо, на крыльях которого, подобно золоту, сверкал солнечный свет. Каждое перышко, встречавшее на пути сопротивление воздуха, колыхалось в особом ритме, широкие распахнутые крылья вырисовывались четким силуэтом на сверкающей пустоте небес. Огромная, но грациозная птица, совершенство движений которой могло бы вызвать слезы на моих человеческих глазах. А как прекрасен был я – создание, вылепленное из огня и дуновения ветра, повелитель замершего внизу мира и всего того, что проносилось вдали.
Я был чудом, радостью, звуком каждого восторженного крика и каждого взрыва смеха, вырвавшегося когда‑либо из гортани, и каждой песней, спетой когда‑либо. Я сам стал экстазом.
Мы парили и скользили в воздушных потоках, то поднимаясь, то опускаясь вниз. Плодородная долина Нила казалась разноцветным лоскутным одеялом, состоящим из разнородных кусков. Вот верхушки деревьев едва различимы, а вот они так близко, что можно рассмотреть в гнездах маленьких птичек отложенные ими яйца. Очертив широкий круг, мы вернулись – случайно или инстинктивно – к тому месту на краю пустыни, где оставили Нефар. С высоты она казалась совсем маленькой – пятнышко на просторах разворачивающегося под нами мира – и не имеющей никакого отношения к нашему эгоцентричному великолепию, так что мы на время о ней позабыли. Но, вероятно, оставался еще некий особый импульс узнавания, и мы, снижаясь кругами, постепенно к ней приближались.
Нефар внизу становилась все четче и четче – крошечная глиняная куколка, не более бусинки на ожерелье. Но вот она выросла до размеров резного изображения на дощечке, а потом до размеров девушки. Приняв позу трансформации, она повернула ладони вверх и запрокинула голову. Ее желание казалось почти осязаемым. Оно притягивало нас, подобно восхитительному запаху, а мы и не думали сопротивляться…
Мы кружили над ней, исполняя радостный танец, взмывали ввысь, расправив крылья, и, сложив их, бросались вниз. Оторвавшись от земли и пребывая в этом счастливом состоянии, мы поддразнивали, звали и манили. Как же это получилось – как проявилась магия, накопленная и вспыхнувшая между нами? Даже и сейчас я не в состоянии описать механику свершившегося события. То, что заключалось в ней, помноженное на скрытое в нас и увеличенное экспоненциально в той степени, чем стали все мы, – вот, видимо, что повлияло… Невероятно, но не подлежало сомнению: в какой‑то момент совершенной чистоты она тоже трансформировалась. Теперь нас стало трое.
Не знаю, как долго парили мы в заново открытом мире: часы или только минуты? Распад произошел внезапно, и он поверг нас в ужас. Первым знаком явился водоворот перьев, бросившийся мне в лицо. Я заметил, что они отрываются от красновато‑коричневого тела Нефар, летевшей впереди и выше меня, но начавшей теперь быстро снижаться. Не успев еще понять, что ее крики выражают более не радость, а страх, я почувствовал, как собственные перья начинают твердеть и трескаться. Перестав быть живыми, дышащими носителями света и воздуха, поднявшими меня ввысь, они стали сухими и хрупкими и опадали с моего тела, как листья с дерева при сильном ветре. Кости мои начали терять пористость, становясь тяжелыми и грубыми, отчего я постепенно утрачивал чувство равновесия и навигационные инстинкты. Я беспомощно кувыркался в воздухе, видя перед собой попеременно небо и землю, которая с каждым оборотом пугающе приближалась.
Я вскользь заметил, как мимо меня, кувыркаясь, пролетел Акан. Мои тревожные крики звучали в унисон с его воплями. Навстречу неслись темные поля, острые пики деревьев. Блеснуло что‑то сине‑зеленое, я подумал, что это, наверное, вода, и попытался нацелиться на нее с мыслью о приводнении, но промахнулся, и ко мне с тошнотворной быстротой понеслась твердая земля пустыни. Перед глазами замелькали бело‑золотистые вспышки и расчерченное синими полосами небо. В тот момент во мне оставались лишь самые простые признаки птицы, и я, хотя и собрал в себе всю силу воли, прекрасно понимал: удержать даже это немногое надолго не смогу.
Когда земля приблизилась настолько, что я почувствовал, как ко мне поднимается от нее поток горячего воздуха, и почти смог различить отдельные песчинки, я сконцентрировал все оставшиеся во мне силы в едином проявлении. Этого оказалось достаточно. Мне удалось удержаться в форме птицы ровно столько, чтобы замедлить снижение в последние критические секунды: я изрядно ударился о землю, но не сильнее, чем прыгая с веток оливы средней высоты.
Падение и резкое превращение обратно в мальчика потрясло меня. Я судорожно хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на сухой берег. Только по прошествии нескольких неприятных мгновений голова у меня прояснилась, дыхание пришло в норму и внутренние органы начали работать нормально. Кровь пульсировала по сосудам, нейроны с быстротой молнии передавали информацию в мозг, железы вырабатывали балансирующие жизнедеятельность энзимы, выделялись пищеварительные соки. Я увидел, как недалеко от меня медленно поднимается с песка Акан, а рядом с ним – Нефар. Ошеломленные, испуганные.
А потом лицо Нефар начало медленно расплываться в улыбке, и Акана – тоже, и вот мы все уже смеялись, безудержно, до рыданий, звучавших в тот яркий день почти как крики диких птиц. Я подполз к ним, барахтаясь в песке, как в воде, и обнял их. Я прижимал к себе их потные, грязные тела, а они отвечали мне с нежностью и страстью, и мы на мгновение испытали общий восторг, как только что в полете. Я почувствовал себя счастливым – да, совершенно счастливым, во всех смыслах этого слова – впервые в жизни.
Мы забрасывали друг друга вопросами.
– Как…
– Почему…
– Ты нас видела? Видела, что мы сделали?
– Как это произошло? Неужели, возможно…
И потом Нефар сказала:
– Вы что, не понимаете? Именно поэтому запрещено заниматься магией в присутствии другого человека! – Ее испачканное лицо прочертили полосы от пота и слез, но глаза горели как угли. – Мы были вместе, в этом все дело!
Я взглянул на Акана. Сердце мое сильно билось, мысли в голове мешались. Все стало таким понятным! И почему только ни один из нас не додумался до этого раньше?..
– Ты знал о такой возможности? – затаив дыхание, спросил я его.
Он медленно покачал головой, с немым благоговением остановив на Нефар взгляд обрамленных ресницами темных глаз.
– У меня ушло шестнадцать часов на то, чтобы взлететь. А до этого я занимался техникой год, даже больше. Мне хотелось подразнить вас, и я ринулся вниз, но потом… получилось, что я оказался в плену твоей воли…
Я с жаром кивнул, но тут же поправил его:
– Не моей. Нашей. – Я бросил взгляд на Нефар.– Она сделала перенос энергии…
– Я хотела проверить, поможет ли это, – вмешалась Нефар. Ее возбуждение оставалось настолько сильным, что я чувствовал исходящую от нее вибрацию, в глазах ее плясали огоньки, подобные сполохам на ночном небе. – Мне и в голову не приходило, и вдруг началось: словно неудержимый поток лавы, все быстрее, все горячее…
– Песчаная буря, сметающая все на своем пути…– уточнил я.
– Сорвавшийся со скалы камень, увлекающий за собой все больше и больше камней, летящий все быстрее и быстрее, пока наконец не превратится внизу в огромную груду камней, способную похоронить под собой деревню. Один‑единственный камень, – задумчиво произнес Акан.
Некоторое время мы молчали, взволнованно размышляя над смыслом сказанного и перебирая в уме десятки, а то и сотни других возможностей. В конце концов я не выдержал:
– Вы полагаете…
И почти в то же мгновение Нефар воскликнула:
– Давайте повторим!
Акан кивнул:
– Нам следует работать методично. Надо попытаться проявить себя в чем‑то еще.
– Нет.– Нефар встала, протягивая руки нам обоим, и, стряхнув волосы с лица, глубоко и радостно вздохнула. Глаза ее светились. – Я хочу летать!
И мы летали, опрометчивые, глупые юнцы, вновь и вновь взмывая в небеса и устремляясь вниз, от избытка жизненных сил бесстрашно осваивающие воздушные волны. И ни разу не задались мы вопросом, почему наш первый полет едва не закончился катастрофой, а если кто‑то и задумывался над этим, то ненадолго. Такого никогда больше не случалось, а нас впереди ждало так много неизведанного, что на скучные, пустые мелочи терпения не хватало.
Оглядываясь назад, я все так же вижу, как мы парим над выжженными солнцем пустынями и плодородными полями Древнего Египта, поднимаясь на восходящих потоках теплого воздуха все выше, выше и выше, пока нас не касается холодом неведомая часть небес. Испытывая одинаковый восторг и трепет первооткрывателей, мы, как боги, обозреваем открывшийся под нами золотистый бескрайний простор мира. И я теперь понимаю, что в тот момент судьбы наши соединились.

ГЛАВА ВТОРАЯ

С того дня мы стали неразлучны: Нефар, Акан и я.
Преданный Акан, чья тяга к знаниям могла сравниться лишь с его жаждой постижения истины, человек доброй и щедрой души, не только сам стремившийся к просвещению, но готовый поделиться его плодами со всеми вокруг; одаренная талантами и красотой Нефар, столь же полная любознательности и восхитительного, безграничного честолюбия, как я сам; я, в равной степени обладающий самоуверенностью и безрассудной тягой к приключениям, – мы, все трое, не знали никаких границ. И не признавали никаких ограничений. Мы являлись сообществом самых одаренных аколитов, когда‑либо усвоивших уроки обители Ра.
Мы были Золотыми…
Вы, конечно, наслышаны о превращении свинца в золото, о поисках философского камня, с помощью которого можно познать сверхъестественное, научиться переводить материалы из одного состояния в другое и изготавливать сильнодействующие целебные снадобья. Это называется алхимией. То, чем занимаются химики и металлурги, – это все детские игрушки. Существует не один философский камень, а множество, и мы обладали секретами всех. Умели ли мы делать золото? Да, разумеется – как иначе, по‑вашему, Египет стал богатейшей страной за всю историю человечества? Но, с другой стороны, зачем особенно стараться, когда намного проще заставить людей поверить в то, что они видят перед собой золото?
Видите ли, алхимия принадлежит не физическому миру, а миру духа и воли. Настоящая магия заключается в том, чтобы взять нечто существующее в воображении и заставить жить на земле. Превратить желания в реальность. Управлять элементами и эфиром, познать ужас и трепет балансирования на грани этого мира и иного. Окунуться в тени и создать вещество. Познать человеческое сердце. Вот такие секреты мы осваивали. И многие другие.
Но ценой знания, платой за власть была дисциплина. Изучая законы физики и метафизики, мы руководствовались догматами собственной Философии – нерушимым кодексом непреложных истин. Мы не имели права использовать свои возможности для совершения убийства или применять знания для запугивания людей. Нам запрещено было изучать черную магию и осваивать ритуалы, способные навести порчу на человека, изменить его жизнь, вселить в его сознание трансмутированный дух мага. Не подлежало сомнению, что эти вещи выполнимы. Еще невинными детьми мы дали клятву никогда не предаваться ничему подобному.
Нам полагалось хранить в тайне секреты ордена, а также приемы мастерства. Нам позволялось наблюдать и советовать, но никогда, ни при каких обстоятельствах, не управлять – будь то человек или целый народ. Нам надлежало все время поддерживать естественное равновесие всего сущего. Такова была наша обязанность, наш удел. Нас готовили к управлению миром, но мы поклялись этого не делать.
Но еще до того, как окончилось учение, наш маленький триумвират успел нарушить каждое из правил.
Существует, однако, истина, которая должна открыться каждому человеку, постигшему мудрость: даже если сверхъестественные силы использовать неправильно и если они находятся в руках молодых и неопытных, упивающихся властью чудесного, как крепким вином, то это само по себе еще не зло. Эти силы надо исследовать, постараться охватить во всей полноте и насладиться ими, вдыхая, смакуя, упиваясь. Глубоко погрузите руки в колодец запретной силы, пусть она стекает с ваших пальцев подобно ароматному маслу. Купайтесь в ней, кружитесь с ней в танце, отведайте ее на вкус, ощущая на языке. Узнайте каждый ее секрет, каждое обличье и форму, ее запах и строение. Используйте ее и дайте ей использовать себя. Станьте ею. Тогда, и только тогда, сможете вы – и сама эта энергия – трансмутировать.
Как видите, то, что мы делали, не являлось злом – скорее простой неизбежностью.

Прошло несколько лет – не могу сказать, сколько в точности, – прежде чем нас разоблачили, или, я бы сказал, прежде чем наши учителя решили дать нам понять, что наши хитрости раскрыты. В каком же гармоничном мире чудес и наивности жили мы тогда – трое заносчивых юнцов, овладевших тайнами управления Вселенной, но не имеющих представления о том, какие секреты таятся в сердцах тех, кто контролировал нас.
Первый секрет мы открыли в тот далекий день, когда парили словно птицы над пустыней: наша объединенная сила намного превосходит ее источник. Мы чувствовали, как она расплавленной лавой бурлит в наших жилах, когда мы, сконцентрировав волю, сливаемся вместе в порыве единого желания. Этот медленно разбухающий поток энергии скоро становился приливной волной, одновременно восхищавшей и пугавшей нас своей мощью. Кубок, который мы хотели просто поднять в воздух, взрывался на полпути, превращаясь в пыль. Лиса, которую намеревались заколдовать, околевала в муках, оказавшись во власти наших мыслей. Но эти ранние промахи послужили нам хорошей школой, и вскоре мы уже проделывали трюки, на которые решались только самые искушенные маги, и всегда стремились к большему.
По сути дела, никто не говорил нам, что запрещено применять объединенную энергию. Пребывая в эгоцентричном неведении, мы воображали, что никто не думал об этом раньше. И все же мы не распространялись о своих достижениях, занимались обычно поодиночке и старались, чтобы Мастера видели в нас не более того, что ожидали. Мы не делали ничего плохого. Но все‑таки скрывали то, что делали.
Обитель Ра стояла в самом сердце верхнего Египта, на расстоянии долгого и опасного перехода от любой деревни или большой дороги – этот рукотворный рай, окруженный со всех сторон выжженной солнцем пустыней. Его обитатели, учителя и ученики, редко покидали пределы оазиса. Поэтому мы трое неизбежно оказывались в пустыне. Там, прячась в бледной тени скал из песчаника, мы воображали себя в одиночестве.
В тот день, о котором я говорю, мы предприняли попытку создать «невидимый мост». Об этом явлении много написано на протяжении веков: иллюзия ли это, фокус с зеркалами или просто духовная идея? Скажу вам, что наши незрелые умы видели это чем‑то совсем другим – некой разницей между безопасным прохождением над бездной и отвесным падением на смертоносные камни, лежащие внизу в ста и более метрах.
– Надо представить себе материальный мост, протянувшийся от этой скалы до той, – сказал Акан, часто выдвигавший идеи подобных экспериментов.– В этом нет ничего сложного.
– Ужасно далеко, – с сомнением протянула Нефар.
– Вовсе нет.
Я вступил в спор, пытаясь скрыть смущение. Части скалы находились на таком расстоянии, что второго выступа мне рассмотреть не удавалось и высота казалась значительной. Разумеется, такие вещи имеют значение только в материальном мире. Мне, летавшему соколом, не стоило тревожиться по поводу обманчивых измерений. Все же, пока сухой горячий воздух ерошил наши волосы и раздувал одежду, я невольно задумался о том, как трудно сохранить равновесие, шагая по невидимому мосту.
Акан сказал:
– Это простое явление. Мы делали такие раньше.
– Не помню я, когда мы занимались явлением невидимого, – заметила Нефар.
– Вот в этом‑то и заключается риск, – согласился Акан с усмешкой, неожиданной и тем более приятной на его мрачном лице. – А иначе мы обошлись бы без тебя, глупышка.
– Хотелось бы мне посмотреть, как вы сделаете это без меня, – парировала она.
Я принял вызов, в свою очередь поддразнивая ее.
– О, мы построим великолепный мост. Представь только, какое грандиозное сооружение мы с Аканом придумаем без твоего вмешательства…
– Применяя для его постройки веревки, вороты и тысячу рабов, – парировала Нефар, и мы рассмеялись.
Каждый из нас прекрасно знал –  он настоящий маг. Но если мы соединялись попарно – двое юношей, либо один в паре с Нефар, – наша магия не превосходила той, которой обладал любой из нас поодиночке. Только когда мы предавались магии втроем, наша сила возрастала до неимоверных, воодушевляющих, а подчас и ужасающих пределов, что вызывало в нас восторг и страстное желание испытать это вновь. Возможно, причиной всего являлась математическая гармония числа «три» – так полагал Акан. Я подозревал, что тут скрыто нечто большее, но не спорил с ним, привыкнув доверять мнению товарища в интеллектуальных вопросах.
– А все‑таки, – Нефар в нетерпении взмахнула рукой, – какой смысл в мосте, по которому можно перейти с вершины одной скалы на другую? Мы опять попадем в никуда!
Мы с Аканом удивились.
– А где бы ты хотела оказаться?
Наш вопрос поверг ее в не меньшее изумление.
– У вас что, нет никакого воображения? Вы здесь собираетесь остаться навсегда?
Честно говоря, я никогда об этом не думал. По нетерпению в глазах Нефар я догадался, что мне следует этого стыдиться, и поневоле принял оборонительную позицию.
– Можем и остаться, – заявил я.– Остаться и сделаться Мастерами.
Нефар отмахнулась от этого предложения, как от назойливого насекомого.
– Только не я. Зачем на всю жизнь заточать себя в оазисе посреди пустыни, когда вокруг так много интересного?
Мы, живущие в обители Ра, на самом деле знали кое‑что о внешнем мире. Каждые три года нас, под строгим присмотром, отвозили в какой‑нибудь городок или деревню, где мы наблюдали за жизнью обыкновенных людей и участвовали в их деятельности. Мы видели Фивы с их величественными храмами и дворцовыми поместьями на берегах Нила. Переодевшись уличными мальчишками, бродили по улочкам мелких поселений, приобщаясь к жизни простых людей. Видели выстроившиеся в лазурных бухтах Средиземного моря огромные баржи и парусники, готовые отправиться в неизведанные края.
Полагаю, впечатления от поездок будоражили наши умы и чувства. Но мне казалось, что мир за пределами защищенного оазиса состоит в основном из зловонных улочек, по которым бродят, скорчившись, страдающие поносом голые дети, из головорезов – погонщиков верблюдов, и торговцев, устраивающих потасовки в пыльных тавернах. Безвкусная еда, разбавленное питье. Внешний мир заслуживал краткого посещения, вероятно – наблюдений, о нем следовало размышлять. Но я никогда не собирался там жить.
Акан тихо произнес:
– Только представьте себе, что мы втроем можем дать миру. Зерно, вырастающее за полсезона и не гниющее в хранилищах. Столько воды, что можно превратить в сад всю эту пустыню. – Когда он повернулся к нам, мы увидели его глаза – сияющие тихим благоговением глаза неисправимого мечтателя. – Снадобье, одна капля которого вылечивает от болезни – и не от одной, а от всех – и заставляет их исчезнуть навсегда. Верблюды, доживающие до ста лет, и скот, жиреющий на половине нормального рациона. Даже бедняки станут жить во дворцах и…
– А мы станем богами! – воскликнула Нефар, широко раскинув руки и запрокинув голову навстречу ветру.
– Но сначала мы должны научиться строить мост, – сухо заметил я,
– Для богов это пустяк, – откликнулся Акан, еще раз удивив нас вспышкой остроумия, и мы рассмеялись.
Но через секунду Нефар, вновь посерьезнев, устремила пристальный взгляд сначала на каждого из нас в отдельности, а потом на обоих вместе.
– Мы достаточно взрослые, чтобы пройти Испытание, – сказала она.
В тишине мы почти слышали мысли друг друга. Пылало огромное солнце, и ветер омывал наши босые ступни струйками песка. Под нами, на выступе скалы, грелась на солнце ящерица. Высоко в небе ястреб лениво скользил по широкой дуге над оазисом. Мы еще немного помолчали.
Потом Акан задумчиво проговорил:
– Дело не в возрасте. Это вопрос мастерства.
Он обещал стать педантом.
– В таком случае, мы маги высшей квалификации. Если объяснять упрощенно, Испытание считалось завершающей церемонией, в ходе которой аколиты заканчивали период ученичества и приобщались к миру настоящих магов. Впрочем, этот ритуал окутывала глубокая пелена тайны, и потому о нем мало что удавалось узнать. Только один или двое из учеников из обители Ра избирались для прохождения Испытания, причем на церемонии присутствовала лишь особая группа Мастеров. Завершив Испытание, вновь посвященный маг покидал обитель и больше туда не возвращался, так что никто не мог с уверенностью сказать, в чем же заключается секретная церемония.
Конечно, из обители Ра вели и другие пути – любой мог зарабатывать себе на жизнь, став химиком или адептом второстепенной магии, то есть жрецом при храме или придворным магом. Но только Испытание давало право достичь того редкого могущества, ради которого существовала обитель Ра. Как часто случается со всеми редкими, таинственными вещами, этого отличия всеми силами домогались, пускаясь на разные хитрости.
Я с нарочитой небрежностью произнес:
– Полагаю, мне бы пришлась по душе жизнь Верховного жреца. Но не думаю, что нас пошлют в один и тот же храм. Что скажете?
Разумеется, каждого из нас беспокоила эта подспудная мысль о будущем. Нас разлучат.
Акан опустил глаза. Мы немного помолчали.
Нефар взглянула на меня. А потом довольно спокойно поинтересовалась:
– Почему ты решил, что Испытание даст тебе право стать Верховным жрецом?
Я смутился.
– Ну, только самая элита…
Меня перебил Акан:
– А вдруг это что‑то получше? Более важное, более значимое, чем положение Верховного жреца, – то, на что дает право Испытание?
Я рассмеялся.
– Например? Положение фараона?
Нефар сердито нахмурилась.
– Чушь! Фараон, трепеща, склонится перед нами, как и любой Верховный жрец, кого бы ты ни назвал. Никто не может нас затмить, разве ты этого не понимаешь? Никто!
Я на секунду задумался, но ничего не смог возразить, лишь слегка усмехнулся.
– Сам бы я такого не сказал, но, думаю, ты права.
Чувство было восхитительным.
Акан открыл рот, словно собираясь что‑то прибавить, но потом на полдороге передумал.
– Пошли, – сказал он, протягивая руки. – Мост.
Вы можете спросить, зачем нам понадобилось сделать это. Мы не могли ожидать ни награды, ни похвалы от своих несведущих товарищей. Но зачем безрассудная юность опрометчиво стремится покорить любую неизведанную тропу? Потому что ей надо совершить подвиг, вот и все. Итак, мы отправились выполнять задуманное.
Солнце начинало заливать горизонт неровными полосами цвета фуксии и расплавленного золота, когда мы трое заставили энергию вращаться между нами: она вырывалась из земли где‑то внизу и поднималась ввысь мощным, устойчивым потоком. Мы взялись за руки и, затаив дыхание, сконцентрировали воли. Мы пойдем по мосту вместе, друг за другом, держась за руки. Получилось, что, когда мы повернулись к краю скалы, я оказался в цепочке первым.
Я чувствовал, как во мне гармонично пульсирует сила – энергия, изменяющая мое состояние на уровне, выходящем за пределы физического, проникающая, казалось, в частицы странного существа, которое пока считало себя мной. Мальчик Хэн остался в недалеком прошлом. Я более не был совокупностью разных органов – глаз, ушей, кожи, легких, чтобы дышать, пальцев, чтобы хватать, языка, чтобы говорить, ног, чтобы стоять, – как несколько мгновений тому назад. Теперь я стал совершенно иным существом, подвластным только что созданной силе, и зависящим от нее, и в то же время способным управлять этой силой. Я утратил собственное «я», превратившись в «мы», и тот план существования, на котором я дышал, двигался и думал, очень мало походил на тот, что взрастил обыкновенных существ.
И все же, несмотря на то что через меня протекал поток объединенных энергий и меня поддерживала собственная решимость, очень страшно было стоять на краю бездны. Но еще страшнее оказалось поставить ногу на воздух, не почувствовав ничего, кроме воздуха, медленно, робко подвинуть к краю скалы другую ногу, прислушиваясь к пугающему гулкому грохоту камешков, катящихся с вершины вниз и наконец приземляющихся с глухим, еле слышным звуком, совершенно не дающим представления об огромном расстоянии, ими пройденном. Я сжимал пальцы Нефар – горячие, живые, напоенные силой. Сфокусировав взгляд на противоположной скале, я сделал шаг в пустоту. И не упал. Потом другой…
Под подошвами я не чувствовал ничего, кроме легкого ветерка, лодыжки овевало потоками воздуха. За спиной я услышал музыкальный, восторженный смех Нефар и понял, что она тоже ступила на невидимый мост. Я посмотрел вниз, на свои ступни – и на пропасть под ними, – и тоже расхохотался. Повернувшись, я увидел ступившего на воздух Акана. В восторге он взметнул вверх руки, глаза его горели от счастья.
«Посмотрите на нас, все сущие вверху и внизу. Посмотрите на трех великолепных магов, возвысившихся над вашим миром и смеющихся над правилами, которым вы подчиняетесь. Посмотрите на нас – юных, живых и полных подвластной нам энергии. Посмотрите на нас и назовите нас богами».
Глаза наши встретились, а потом голоса соединились в торжествующем крике. Акан прыгнул вперед и обнял нас обоих. Нефар кружилась в танце над пустотой. Я в диком восторге перепрыгнул через нее, сделав сальто. Мы смеялись и носились взад‑вперед, бросая вызов судьбе и сотворенной нами невероятной магии. Мы прошли уже более половины пути между двумя скалами, когда это случилось.
Нефар оказалась впереди меня на расстоянии вытянутой руки. Я помню, как ветер играл ее длинными, иссиня‑черными волосами, овевающими ее фигурку легкими кольцами и прядями; как складки ее одежды хлопали и надувались на ветру, подобно парусам корабля. Наблюдая за тем, как она пританцовывает, балансируя на невидимой воздушной опоре, я был потрясен величием, бесхитростной проникновенной красотой того, что мы совершили. От испытанного восторга у меня перехватило дыхание.
Я крикнул ей:
– Какая ты смешная птица!
Нефар обернулась, качаясь на одной ноге, и собралась показать мне язык, как вдруг на лице ее отразился неподдельный ужас. Она пошатнулась, дико взмахнув руками, словно соскальзывая с некой опоры – что, разумеется, показалось мне странным, ибо у нашей опоры края не существовало. Вскрикнув, она рванулась ко мне; я прыгнул ей навстречу, пытаясь схватить ее за руку, но она уже начала падать, и я, не сумев удержать ее, только оцарапал ногтями ей кожу. Я пронзительно крикнул:
– Нефар!
Мне в ответ прозвучал лишь ее быстро затихающий отчаянный вопль.
Я почувствовал, как у меня под ногами что‑то обваливается, я потерял равновесие и нырнул вперед, как и Нефар, падая в прозрачный горячий воздух. Но тут кто‑то яростно потянул меня за кисть, едва не вывихнув мне плечо, и Акан притянул меня к себе.
– Беги! – прохрипел он мне в ухо.
Я бросил взгляд туда, где мгновение назад танцевала Нефар, снова почувствовал, что куда‑то проваливаюсь, и вслед за Аканом помчался большими скачками в сторону скалы, от которой мы начали путь.
– Нефар! – выдохнул я.
Упав на живот, я быстро повернулся к краю скалы, собираясь посмотреть вниз.
Акан сжал мое плечо.
– Не надо, – произнес он сдавленным голосом. – Не смотри…
Я отмахнулся от него. Я должен был увидеть. Мои мысли метались по высохшим мрачным коридорам воображения в поисках какого‑то колдовства, заклинания, явления или снадобья, которые могли бы ее спасти, ибо всего несколько мгновений тому назад мы стали богами, а с ними такое не может произойти. Я взглянул вниз и стал свидетелем чуда.
– Нефар, – прошептал я.
Она все еще падала. Она уже давно бы превратилась в бесформенный комок, упав на скалы, но на самом деле почти замерла в воздухе где‑то под нами, все еще продолжая сверхъестественно медленно лететь в путанице волос и одежд. Под ней плавно кружил ястреб, заметный только по мельканию тени на камнях. И пока мы смотрели, ястреб начал втягивать крылья, выпрямляясь и удлиняясь, и вскоре превратился в человека, одетого в белое. Он подхватил Нефар на руки и осторожно перенес ее на очень близкую землю.
Я услыхал хриплое дыхание Акана и, обернувшись, увидел его пепельно‑серое лицо с полосами грязи и потемневшие от изумления глаза. Дыхание в моей груди перехватило, сердце колотилось так сильно, что все тело дрожало. Мне все‑таки кое‑как удалось подняться на ноги, и мы с Аканом, не обмолвившись ни единым словом, поспешно спустились со скалы.
К тому времени, как мы добрались до Нефар, она уже оправилась от полуобморочного состояния. Смущенная и пристыженная, она сидела на выступе скалы, пытаясь ладонью стереть с лица явные следы слез. Небрежно опершись плечом о громадный валун, скрестив руки и ноги, нас ожидал Мастер Дарий.
Сдается мне, я почти ничего не рассказал о порядке преподавания в обители Ра. Вероятно, вы можете вообразить себе опрятные классные комнаты, в которых вдоль рядов парт с сидящими за ними прилежными учениками прохаживаются ученые наставники, преподающие нам основы естественных наук, философии и магии. В действительности мы изучали некоторые предметы по системе, которая позже стала называться Сократовой. Были у нас учителя, единственная обязанность которых состояла в том, чтобы консультировать нас по таким предметам, как математика и физика, а также надзирать за нашими опытами по химии и металлургии. Но в основном процесс обучения шел по нашей инициативе, в выбранном нами темпе.
Освоение мистических наук состояло в чтении и копировании древних текстов, постижении их смысла, а также постепенном раскрытии природных способностей. За эту часть образования и развития учеников отвечали исключительно Мастера. Они не являлись нашими учителями. По сути дела, глагол «учить» был умышленно исключен из нашего словаря. Наиболее близки по смыслу слова «консультант» или «мудрец», но и они не слишком точны. В обязанности этих людей входило не учить нас, а контролировать, не передавать нам мудрость, а сделать так, чтобы мы сами находили изъяны в собственных рассуждениях; не поощрять, а терзать. По временам они выступали в роли наших неусыпных защитников, а иногда становились опасными противниками, и проблема состояла в том, чтобы ощутить разницу – и в конечном счете понять, что никакой разницы нет.
В те времена Дарий был поразительно красивым юношей с длинными волосами до плеч и сильным, мускулистым телом, формы которого не скрывала даже свободная полотняная одежда. В него неизменно влюблялись молодые женщины, а иногда и мужчины. У него было интересное выразительное лицо. Губы становились особенно привлекательными, когда Дарий изгибал их в сардонической ухмылке. Глаза его почти никогда не вспыхивали от раздражения – в случаях, когда любой человек пришел бы в неистовство, он лишь ухмылялся, но мы понимали, что это ничего не значит. Отличительной чертой, присущей любому Мастеру, считалась его абсолютная непроницаемость.
Истекающие потом и заляпанные грязью, мы, обессиленные, остановились, едва переводя дух, в нескольких футах от Дария. Он ласково произнес:
– А вот и вы, милые мои соучастники преступления. – И он прикоснулся к плечу Нефар кончиком пальца, отчего ее швырнуло к нам. – Ну, господа, что скажете в свое оправдание?
Акан поймал девочку, прижал к себе и, задыхаясь, спросил:
– С тобой все в порядке?
Она кивнула, глотая слезы и стараясь больше не плакать.
– Он обрушился. Он просто… не знаю, что случилось, его просто… там не стало. Я не упала, он почему‑то…
– Обрушился, да, да, – произнес Дарий скучающим тоном, отмахиваясь от нее рукой.– Как ты повторила уже раз десять. Ваша магия – скверная поделка с изъяном. Мост, разумеется, не выдержал бы. – И его глаза вспыхнули не таким приятным блеском, как за минуту до этого. – То же самое произошло в первый раз, когда вы пытались летать. К счастью, последствия той ошибки оказались менее серьезными. Два‑три потерянных пера едва ли можно сравнить с разбившейся девушкой, верно?
Я взглянул на Акана. Акан посмотрел на Нефар. Я первым обрел дар речи.
– Какой же изъян ты обнаружил в нашей магии? – дерзко спросил я. – Что мы делали неправильно?
На мгновение над пустыней повисла тишина. Дарий не двигался. В сгущающихся под скалой сиреневых сумерках о его присутствии напоминали лишь белое одеяние да тяжелый блеск глаз. Я чувствовал, что эти глаза пронзают меня, пригвождают к месту. В горле у меня пересохло, и я знал, что не заговорю снова, даже если бы от этого зависела моя жизнь и жизнь моих друзей.
Он расхохотался. То был искренний, беззаботный смех молодого человека, эхом прозвучавший в ущелье и рассыпавшийся по пескам подобно музыке. Я почувствовал облегчение. Но тут, столь же внезапно, как начался, смех оборвался. С грацией шакала Дарий отпрыгнул от скалы и приземлился передо мной с протянутыми руками. Я постарался не отпрянуть и не показать своего изумления. На кончиках пальцев у него плясало живое пламя.
В течение нескольких мгновений пламя отбрасывало на лицо Дария красочные пляшущие тени. Я ощущал кожей жар огня даже с того места, где стоял. Дарий приоткрыл в усмешке губы, на белых зубах заиграли отблески пламени. Он махнул руками в сторону Акана и Нефар, испугав их, потом сделал резкий выпад ко мне. Я постарался не сморгнуть. Он хохотнул, примирительно пожав плечами и сделав вид, что собирается отвернуться.
Но в следующий момент он неожиданно отвел руку назад и метнул пламя, вспыхнувшее ослепительно белым светом. Сразу же прозвучал хлопок взрыва, заставившего вздрогнуть землю. Слева от нас полыхнула ослепительная вспышка, от которой потрескалась песчаная почва и пошли мерцающие волны жара, опалившие мне лицо и заставившие меня зажмуриться и податься назад. Дарий крутанулся и снова отвел назад руку, и справа от нас зажглась другая вспышка, жадно поглощая воздух и выделяя сильный жар. Нефар, Акан и я отпрыгнули в разные стороны, образуя широкий полукруг между двух огней, как домашний скот, пойманный в огненную ловушку.
Дарий повернулся к нам с улыбкой.
– А теперь, умники, скажите мне, какой из огней настоящий, а какой иллюзорный?
Мы переглянулись. Я ощущал на руке слишком сильный жар от одной вспышки и видел на платье Нефар пляшущие отблески от другой. Акан обронил:
– Оба волшебные. Оба настоящие.
Мастер слегка скривил губы.
– И все же один из них обладает важным свойством, которого нет у другого. Ну, так ответь мне, пташка. – Он говорил ласковым, приятным голосом, глядя на Нефар. – Если я возьму в руки вот эту прелестную длинную прядь волос и подержу ее над пламенем, от какого, по‑твоему, она вспыхнет и сгорит? От того, что слева от меня… – Он подошел к ней, повернув ладонь влево. – Или от того, что справа? – И он раскрыл ладонь вправо.
Нефар не отступила назад.
– Ни от одного, – сказала она, встретив его взгляд.– Оба иллюзорны.
Он поднял бровь.
– А‑а. Право, очень умно. Остроумное решение неразрешимой проблемы. К сожалению…– За один широкий шаг он покрыл расстояние между ними и грубо схватил ее за длинные волосы у затылка. – Неверно. Какое же, пташка?
Нефар не издала ни звука, но у нее затрепетали ноздри и широко раскрылись от страха глаза. Я громко произнес:
– Это. – Я выбросил руку влево. – Это пламя может истреблять.
Он взглянул на меня все с тем же приятным, но неумолимым выражением.
– Ты уверен?
Я с трудом сглотнул.
– Да.
– Настолько уверен, чтобы рисковать прелестной копной волос твоей миленькой подружки? Если ты прав, я подведу ее сюда, к ближайшему от меня огню, и она не пострадает. Но если ты ошибся, увы…
Я не смел взглянуть на Нефар. И ничего не мог сказать.
– Ну, что ж, посмотрим, правильный ли ты сделал выбор.
Я протестующе закричал, и Акан бросился к Нефар, но Дарий опередил нас обоих. Он резко выпустил Нефар, отчего она споткнулась и, пытаясь устоять на ногах, нечаянно ухватилась за пояс, на котором держалась моя юбка. Ткань еще колыхалась у моих лодыжек, когда Дарий швырнул пояс в огонь справа – тот, что я считал иллюзорным. С неподдельным ужасом смотрел я, как пояс, извиваясь, съеживается в живом пламени, мерцая угольками, и исчезает, превратившись в пепел.
Дарий удовлетворенно констатировал:
– Вот почему ваша магия не удалась.
Он хлопнул в ладоши, и оба огня исчезли.
Я быстро опустился на колени и, подобрав юбку, обернул ее вокруг талии и, придерживая одной рукой, выпрямился. Мое лицо сейчас горело сильнее, чем в тот момент, когда возле меня плясало иллюзорное пламя, полыхало от унижения, гнева и порожденного страхом желания защититься.
Дарий рассмеялся.
– Ну, ну, друг мой. Похоже, у тебя проблема, с которой не справится даже магия.
Он взялся за подол туники и оторвал от него длинную полоску ткани, которую вручил мне, глядя на меня весело и дружелюбно.
– Иногда, – внушал он мне, – самое простое решение бывает наилучшим.
Едва справившись со смущением и гневом, комком подступившими к горлу, я обвязался кушаком. Дарий похлопал меня по плечу, протягивая руку к остальным.
– Пойдемте, детки, я провожу вас на ваши ложа. Нельзя допустить, чтобы такие ценные маги разгуливали по пустыне с ее зверьем и змеями в темноте, так ведь?
Даже в быстро сгущающихся сумерках я видел твердые очертания челюсти Акана и вздернутый подбородок Нефар. Я отошел подальше от Мастера, и Нефар с Аканом тотчас же пошли рядом. Дарий не отставал от нас, словно мы и вправду малые дети, которых нельзя оставлять одних, иначе они заблудятся по дороге домой. И, что хуже всего, он все бормотал строчки из какого‑то невразумительного стиха: «Ах, будь у меня крылья, чтобы воспарить, сбросив эту хрупкую оболочку, которая меня сковывает…» – с такой нарочитой насмешкой в голосе, что я сжался.
Акан резко прервал его:
– Давно вы знаете о нас? О том, что мы можем делать?
Дарий ответил не задумываясь:
– Ну, со дня  вашего рождения, разумеется.
Мы обменялись недоуменными взглядами, и я чуть не сбился с ноги. Акан судорожно вздохнул и выдавил:
– Вы лжете.
– Да, случается.
Я стал быстро соображать, пытаясь понять смысл сказанного. Все эти годы мы занимались в строжайшем секрете, полагая, что открыли редкий и неизвестный дар, в то время как…
– Это означает, что нас избрали из‑за этого. Из‑за того, что мы можем совершать вместе…
– Каждый, кто приходит в обитель Ра, выбран за особый дар. Неправильно считать, что ваши таланты более значительны, чем другие.
– Откуда вы это узнали? – допытывался Акан. – Как вы могли догадаться, что мы однажды натолкнемся друг на друга, мы трое, и решим объединить наши усилия?
– Дорогой мальчик, не досаждай мне глупыми вопросами. Загадаю тебе загадку: у одного из вас есть что‑то, чего нет у других, а у двух из вас есть нечто, чего всегда будет недоставать третьему.
Нефар внимательно прислушивалась к этому разговору и вдруг задала вопрос:
– Зачем? Зачем мы понадобились вам все вместе? Дарий двигался очень тихо, и мне пришлось даже оглядеться, чтобы убедиться в его присутствии. Заговорив, он, разумеется, не стал отвечать Нефар. Мастера почти никогда не отвечали на прямо поставленный вопрос.
– Как вы себе представляете ваши обязанности после того, как покинете это очаровательное место в центре пустыни? – Он словно размышлял вслух. – Проведете ли вы остаток дней в роскоши храма, сочиняя философские трактаты и усовершенствуя искусство магии, обедая с фараонами и украшая себя одеяниями, усыпанными драгоценными камнями?
Я быстро взглянул на Нефар, вспомнив наш недавний разговор и спрашивая себя, оставались ли мы вообще когда‑нибудь наедине.
– Или вы станете служить при дворе, поражая толпу способностями, раздавая советы и королям, и убийцам? А может, приметесь странствовать в толпе простолюдинов, приготовляя и раздавая снадобья и целебные отвары? Или же устремитесь в заморские страны, в экзотические земли, где вас начнут почитать как богов? Говорю вам, все это вас ожидает. Но вас ожидает даже большее.
Взметнув одеждами, он молниеносно приблизился и встал на нашем пути. Он смотрел на нас сверху вниз, и, хотя лицо его оставалось в тени, я уловил мрачное выражение его глаз. Очень тихо он заговорил:
– Кто, по‑вашему, поднимает воды Нила и заставляет их снова опускаться? Кто побуждает армию пойти войной против другой, или укрепляет длань фараона, или оплодотворяет лоно его царицы? Кто наполняет корабль бочками драгоценного масла, а потом заставляет его разбиться о скалы? Следует ли пожертвовать жизнью сотни людей, чтобы осталась в живых тысяча? Можно ли позволить наводнению смыть одну деревню, чтобы амбары во всем Египте наполнились зерном? Вы говорите – нет? Тогда как же вы собираетесь остановить наступающую засуху или идущий вслед за ней мор, когда на улицах, отравляя воздух, разлагаются трупы? – Он перевел дух, гневно сверкая глазами, светящимися в темноте наподобие полированного оникса. – Вот зачем вы здесь. В этом ваше предназначение.
Мы молчали, затаив дыхание, не спуская с него глаз, желая услышать еще, ибо никогда Мастер или учитель не говорил с нами так ясно о нашем предназначении, нашем будущем. Страшно было даже представить те возможности, которые он перед нами раскрыл.
Он отступил назад, плечи его обмякли, и напряженное выражение лица сменила беззаботная улыбка.
– Но опять же, как мудро заметил ваш друг, меня не раз уличали во лжи. Идите. – Он махнул рукой в сторону огней, мелькавших среди пальм, которые отбрасывали колеблющиеся тени на белый песок.– Опоздаете на ужин. Но сначала, пташка моя…– Он повернулся к Нефар, взяв ее лицо в руки и слегка приподняв его неожиданно нежным движением.– Я отвечу на твой вопрос. Но не на тот, что ты произнесла вслух, а на тот, что возник в твоем уме. Ты подумала, можешь ли ты переспать со мной, и, если я наделю тебя своей силой, удастся ли тебе оставить себе часть ее? Похитишь ли ты мою энергию, так же как и семя? Не исключено, дорогая девочка. Когда‑нибудь я приду к тебе, тогда посмотрим. Возможно, я проскользну на твое ложе змеей, пока ты будешь спать, или тенью проникну сквозь полог, или брошусь на тебя спящую, как хищная птица. Или, может быть… – Он с усмешкой уронил руку. – Я приду к тебе под видом огромного кота, пташка, и съем тебя!
Расхохотавшись, он отступил в густую тень. Еще долго после его ухода звучали отголоски этого смеха.
Оставшуюся часть пути до храма мы одолели в молчании. Полагаю, каждый был поглощен тягостными мыслями. Но, оказавшись вновь в прохладе шелестящих пальм, услышав знакомую музыку журчащих водопадов и плещущихся водоемов, я бросил на Нефар любопытный взгляд.
– Правда то, что он сказал о тебе? Ты действительно об этом думала?
Она лишь нахмурилась в ответ, а я заметил в отраженном свете факелов, освещающих вход в храм, как зарделись ее щеки, и спрятал усмешку.
Акан задумчиво произнес:
– Думаю, это он обрушил мост.
Мое веселье угасло, уступив место пустоте, от которой засосало под ложечкой. Не глядя на него, я проговорил глухим, сдавленным от смущения голосом:
– Да, я тоже так думаю.
–  Мы могли бы погибнуть.
Я ничего не сказал в ответ.
Мы вошли в обитель Ра с дурным предчувствием, никогда мной дотоле не испытанным.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Если человек, утишая мысли, затаив дыхание, замедляет биение собственного сердца до едва различимого шороха, если он придает членам мягкость и перестает мигать, и если даже тончайшие волоски на его руках и ногах перестают медленно колыхаться, то он может без особых усилий стать частью окружающей среды и сделаться фактически невидимым. Посмотрите, как распласталась на скале кошка, а собака в это время сопит в нескольких шагах от добычи – видя ее, чуя, но совершенно не слыша. Не так уж сложно упорному ученику освоить искусство окутывать себя таким же щитом невидимости при движении сквозь толпу. Но лишь самые дерзкие из практикующих магов попытались бы остаться невидимыми в присутствии себе подобных.
Отсутствие отваги не входило в число недостатков Нефар. Она, подобно призраку, скользила по полутемным коридорам обители Ра, сливаясь с гигантскими пилонами, отбрасывающими на мраморный пол косые тени, становясь легким ветерком, колеблющим неярко горящие высоко на стенах факелы. Неслышно проходила она мимо одинокого прохожего, кружил а около дремлющего леопарда, который мог в реальности оказаться чем угодно – но при ее приближении лишь шевелил усами. Она текла как вода. Плыла подобно тени, пока не добралась до покоев Мастеров.
В отличие от многих храмов того времени, представлявших собой тщательно распланированную группу зданий – практически маленький город, – вся обитель Ра размещалась под одной крышей.
На первый взгляд идея казалась хорошей: внушительное сооружение с возносящимися ввысь колоннами из полированного камня, поддерживающими высокую кровлю, под стропилами которой гнездились пестрые птицы, а по соседству с ними с ревом низвергались водопады, производило неизгладимое впечатление. Внутри находились украшенные позолоченными статуями общие залы с кушетками для трапезы и отдыха, на которых громоздились шелковые подушки, и помещения для занятий, вдоль стен которых выстроились рядами полки с пергаментами, а на каменных столах стояли в беспорядке ступки с пестиками, весы и плотно закрытые склянки с маслами, пыльцой, эссенциями и кислотами. Были там бассейны со свежей водой и висячие сады, а также уединенные уголки для индивидуальных занятий магией. Прозрачные занавеси из тончайшего шелка и полотна тонкого прядения или же искусно сделанные перегородки с глухими углами отделяли друг от друга общие помещения и личные комнаты учеников. При беглом осмотре сооружение могло показаться роскошным, но не слишком просторным.
Впрочем, то, что попадалось на глаза при поверхностном осмотре, являлось лишь частью комнат и коридоров обители Ра. Здесь – скользящая панель, там – потайная лестница, в другом месте – поворотная ниша… Ходили слухи, что никто никогда не обнаруживал их все. Однако Нефар нравилось думать, что она подошла к разгадке секретов обители ближе других.
В коридор, ведший в покои Мастеров, полагалось проходить через стену, на которой неведомый умелец высек историю возникновения Земли: в центре взорвавшееся Солнце, от которого отлетают небесные тела. При нажатии на центр звезды и третью по счету планету бесшумно поворачивалась укрепленная на шарнире панель. На доступ в эти покои запрет, кажется, не распространялся, но частенько жители обители Ра узнавали о недоступных для посещения местах, только испытав на себе последствия нарушения правил. Поэтому Нефар резонно полагала, что умнее всего до поры до времени скрывать свое присутствие, пока не поймет, что готова открыться.
До сих пор она испытывала некоторое разочарование, ибо покои Мастеров не слишком отличались от комнат учеников – удобные кушетки и шелковые занавеси, ванные комнаты и туалеты, в которых курились травы. Правда, коридоры были не столь хорошо освещены и тени казались гуще. Казалось, дымный аромат ладана и ароматических трав насыщал атмосферу этих помещений тем же способом, что обыкновенные кислород и азот, делая ее более густой и насыщенной, а само дыхание – более наполненным и возбуждающим чувственность. Прозрачные драпировки непрестанно еле заметно колыхались, словно от дуновения неощутимого для кожи ветерка. Это трепетание немного сбивало с толку; иногда Нефар ловила себя на том, что ей не удается сразу понять, где кончается стена и начинается комната. Перемещаясь бесшумно и незаметно от складки занавеси к изгибу колонны, едва касаясь босыми ногами пола и затаив дыхание, она не встретила ни единой души.
Внезапно послышался приглушенный расстоянием шум голосов. Нефар проворно прокралась вперед.
– Через два дня Сойдет взойдет на рассвете, и случится это сразу после полнолуния. Именно тогда мне бы хотелось участвовать в церемонии, если это возможно.
В ответ прозвучал знакомый беззаботный голос, в котором слышались шутливые нотки.
– Ты увидишь, молодой господин, что суеверие – тягостное бремя для практикующего мага, оно полезно только в том случае, когда его можно повернуть против тех, кого хочешь поразить.
– Прошу прощения, господин, мои пожелания связаны с настроением, а не суевериями.
Этот более молодой, тревожный и быстрый голос тоже показался Нефар знакомым, хотя лицо его обладателя вспомнить она не могла.
Потом заговорил кто‑то третий – басовито и важно.
– Никто не может навязать тебе Испытание, а в случае провала другой возможности не представится. Если сомневаешься, готов ли…
– Господин, нет! – Слишком громко, слишком горячо. Говоривший быстро взял себя в руки. – Смиреннейше прошу позволения воспользоваться правом стать законченным магом в отведенное мне время.
Теперь Нефар удалось вспомнить лицо того, кто только что произнес каноническую просьбу о проведении Испытания, и это одновременно озадачило и взволновало ее. Там находился молодой человек по имени Мирису – примерно одного с ней возраста, но гораздо более слабый в вопросах мастерства. Как‑то он проявил к ней сексуальный интерес, а она, рассмеявшись, прогнала его прочь. Он легко пережил отказ, найдя через несколько дней другую, более сговорчивую девушку, что лишь немного раздосадовало Нефар. А вот сейчас его признали годным для Испытания. Ошибки быть не могло. Но если даже его посчитали подходящим кандидатом, то насколько же проще получить разрешение на Испытание ей.
Дарий укорил ученика, нарочито растягивая слова:
– Не подобает клянчить.
А другой Мастер резковато добавил:
– Мы выполним твою просьбу по поводу церемонии через две ночи после этой. Инструкции по подготовке ты уже получил.
Нефар придвинулась ближе, стараясь встать так, чтобы увидеть говорящих, которые сгрудились в комнате под пологом фиолетово‑розовой драпировки. Она уже начала уставать: трудно одновременно поддерживать защитный экран и бороться с собственным любопытством, которое выталкивало ее в материальный видимый мир. Проскользнув к краю драпировки, она растворилась в ее складках. Она стала колеблющимся от легкого ветерка фиолетово‑розовым шелком, бледной, полупрозрачной краской. Она превратилась почти ни во что и заглянула в комнату.
Нефар увидела помещение, не отличающееся от тех, что ей довелось преодолеть на пути сюда: полированный каменный пол, кушетка для сна с множеством подушек и красивых покрывал, стол, на котором стояли пустой кувшин для вина и несколько кубков.
– Где же ты пропадала, пташка? Ты заставляешь меня ждать.
Голос раздался где‑то позади, и Нефар резко обернулась, позабыв о своей защите, теряя самообладание.
Дарий стоял так близко от нее, что она чувствовала кожей исходящее от него тепло, ее волосы колыхались от его дыхания. Ни перышко, ни листок не проскользнули бы между ними – так близко он стоял. В его глазах вспыхнуло знакомое веселье. Лениво улыбаясь, он, словно приглашая ее в гости, взмахнул рукой.
– Входи. Некрасиво шпионить в коридорах.
Нефар смотрела не мигая.
– Вы набросили на комнату покрывало невидимости? Или же заманили голоса из другого места – или из иного времени?
Он скривил углы рта.
– Какие голоса?
– Это какая‑то иллюзия, и весьма хитроумная, – вкрадчиво продолжала она, – мне бы хотелось узнать, как это получается.
Не отдавая себе отчета в том, что делает, Нефар откинула занавесь и бросилась в комнату. Там она увидела, как и ожидала, Мирису и Мастера Хэя, высокого худого мага в странном парике и с мрачным выражением лица. Внезапное появление Нефар не произвело на мужчин ни малейшего впечатления – казалось, они ее не заметили.
Рядом с ними, приветственно подняв кубок, стоял Дарий.
–' Пью за твою большую удачу, молодой Мирису, – проговорил он с неприятной ухмылкой, – и за решение, о котором, надеюсь, никто из нас не пожалеет.
Нефар резко повернула голову. За ее плечом оказался улыбающийся Дарий. Она вновь посмотрела на троих мужчин в комнате.
Мирису как‑то неуверенно поднял кубок.
– Благодарю вас, Мастер.
Мастер Хэй одним глотком выпил вино и поставил сосуд на стол. Мирису, сообразив, что его отпускают, тоже быстро опустил кубок.
– Тебя предостерегли против хвастовства по поводу предстоящей церемонии, и ты понимаешь, что тебя с позором вышлют из этой обители, если тайна будет нарушена, – сурово обронил напоследок Мастер Хэй.
– Да, конечно.
– Тогда можешь идти. Вернешься через два дня. Мирису поспешил вон из комнаты, проскочив так близко от Нефар, что от его движения шевельнулся подол ее платья. Он даже не посмотрел в ее сторону. Нефар снова уставилась на Дария, который, оставаясь подле нее, критически оглядывал свое второе «я». Мастер Хэй между тем решил посоветоваться:
– Сомневаюсь я насчет этого ученика.
«Дарий в комнате» заглянул в кубок и поморщился. Веселье его улетучилось.
– Не нам об этом судить. Мальчик сам все сделает.
– Да, обычно так и бывает, – согласился Хэй.
Мужчины замолчали. Нефар слышала дыхание Дария у своего плеча и чувствовала, как полотняный рукав его одежды слегка касается ее голой руки.
Мастер Хэй покрутил кубок, посмотрел внутрь и, увидев, что тот пуст, сказал:
– Ну, что ж. Я иду спать.
Он направился к двери и прибавил, глядя прямо на Нефар:
– Надеюсь, ты будешь вести себя прилично? Рядом послышался смешок Дария. Нефар обернулась, но наставник пропал. Она проворно перевела взгляд на его двойника, однако и того на месте не оказалось. Мастер Хэй спокойно вышел из комнаты, словно ничего необычного не произошло.
Нефар, изо всех сил стараясь продемонстрировать полное спокойствие, поинтересовалась:
– Это ведь отраженное колдовство, верно?
– Нет.
На кушетке, где секунду назад никого не было, сидел развалившись Дарий, протягивая ей кубок.
– Выпьешь вина?
– Нет.
Девушка осторожно вошла в комнату, прилагая все силы к тому, чтобы обуздать собственное любопытство. Воздух здесь казался каким‑то особенным, словно энергия, исходящая от хозяина жилища, существовала сама по себе: она иссушала, обжигала кожу, колола ее мелкими разрядами и наполняла рот вкусом расплавленного металла. Свет тоже изменил привычные свойства – он проникал во все углы и делал цвета более яркими, освещая буквально воздух, который слегка мерцал, когда Нефар прищуривала глаза. Это сбивало с толку и немного пугало, но она медленно продвигалась дальше, понимая, что все ею испытываемое – то, что она видела, вдыхала, пробовала на вкус, впитывая порами, – это энергия в самом чистом, незамутненном виде.
– Тогда это, наверное, искажение во времени, – сказала Нефар, и даже голос ее прозвучал по‑иному, словно она говорила в полую трубу. Девушка с большим трудом сохраняла самообладание. – Мне хотелось бы узнать, как вы это сделали.
– Нет. – Дарий нехорошо улыбнулся. – Ты по‑прежнему думаешь, что готова к Испытанию, пташка моя?
Нефар попыталась облизнуть пересохшие губы, но, увы, безрезультатно. Лицо, шею и подмышки начало пощипывать, и она поняла, что это ее поры тщетно пытаются исторгнуть прохладный пот. Но влага исчезала в раскаленном воздухе, даже не успев проступить на коже.
– Ни один из нас не постигнет всего, что можно постичь, – сказала она, когда уверилась в способности контролировать собственный голос. – Полагаю, это ваши слова.
Проходя мимо высокого каменного стола, она на мгновение прикоснулась к нему пальцами, чтобы увериться в его материальности. И в тот же миг на нее нахлынули десятки, если не сотни ощущений: каждый бугорок, каждая царапина, каждая ямка и трещина на столешнице оповестили ее о своих краях, гладкости, шероховатости, объеме и форме. Она сумела отличить след инструмента Мастера от неровности шлифовального круга, почувствовала сотни изменений тепла и холода, света и мрака внутри внезапно оказавшегося живым камня. Ничего более реального ей испытывать раньше не приходилось. Нефар резко отдернула руку, словно ее ужалили. Дыхание ее участилось, закружилась голова.
Дарий, облокотившись на кушетку и скрестив вытянутые ноги, потягивал вино.
– Ты ведь знаешь, что вам запрещено находиться в этих помещениях.
Нефар с трудом сглотнула. Ее терзало престранное чувство, что Дарий слышит громкое биение ее сердца, словно это барабан, возвещающий по всей обители Ра о ее страхе. Комната пульсировала вместе с ним.
– Здесь был Мирису.
– Его пригласили. Интересно, сколько других правил ты нарушила – или собираешься нарушить.
Нефар уставилась на загорелую, темно‑золотистую ногу Дария, видневшуюся из‑под подола туники, стараясь не встречаться с ним взглядом – и уберечься от его проницательного ума, от мощи его магии, которую она до сегодняшнего дня, как ей казалось, понимала. В комнате стало очень жарко – жарче, чем в безоблачный полдень посреди пустыни, только не ощущалось жгучей и расслабляющей силы солнца. То был стихийный жар – жар расплавленной земной коры, жар молнии при ее возникновении, жар мысли перед тем, как она прорвется в реальность. Этот жар проникал ей под кожу, высушивал солоноватую жидкость, защищавшую глаза, с каждым вздохом опалял ее легкие. И при этом он возбуждал Нефар, придавая ей храбрости и заставляя чувствовать себя более живой, чем когда бы то ни было.
Она распрямила плечи. Не мигая, встретилась с его взглядом. И с вызовом спросила:
– Это у меня есть то, чего недостает двум другим? Он рассмеялся.
– Ты за этим сюда пришла? Дорогая моя, тщеславие – добродетель, но, боюсь, у тебя оно переросло в порок.
Она вздернула подбородок и не отвела глаза.
– Тогда скажите мне вот что. Если бы с моста упали Акан или Хэн, вы бы их тоже спасли?
– Наверное, лучше бы ты поинтересовалась, что случилось бы, если бы там никого не оказалось?
Нефар глубоко вздохнула. Мерцающий воздух опалил ее легкие подобно горячему пеплу, но каким же он казался сладким и пьянящим.
– Всегда кто‑то есть рядом, – уверенно выговорила она, упрямо наклонив голову. – Мы – избранные служители обители Ра. Вы не стали бы легкомысленно к нам относиться. Кто‑то всегда поблизости…
Он смотрел на нее строго и сердито.
– Ты вообще чему‑нибудь научилась здесь, Нефар?
– Возможно, большему, чем вы думаете.– Еще один вздох. Сверхъестественные возможности, невероятные силы. Она ощущала, как они прожигают ей кожу, раскаляют голову. – И я уверена, что вы позволили бы им упасть.
В первое мгновение реакции не последовало. А потом он расхохотался.
– Зачем ты сюда пришла, глупая девчонка? Что тебе надо?
Несколько мгновений она его изучала. Из‑за боли и жжения в пересохших глазах ей никак не удавалось сосредоточиться, к тому же свет в комнате колыхался, словно занавесь от легкого ветерка.
– Я скажу вам, если вы еще не знаете, но только когда ответите на мой вопрос.
Какой же смелой она себя ощущала, какой отчаянной!
– Только один?
Он отхлебнул вина.
– Случалось ли раньше что‑нибудь подобное: появлялась ли троица магов с такими способностями, как у нас, и удавалось ли им, научившись комбинировать свои силы, достичь того, чего достигли мы?
Он поднес кубок к кончику носа, словно наслаждался ароматом вина. Взгляд его стал бесстрастным и каким‑то пустым.
– А как ты думаешь?
Жара в комнате все усиливалась, и воздух, казалось, жалил ее кожу тысячью крошечных кинжалов. Ноздри жгло при каждом вздохе, и в ушах пронзительно звенело. И все же она, опьяненная, наслаждалась этим.
– Думаю, нет. В противном случае нас бы не избрали. Думаю, мы особенные и вы нас боитесь.
Ах, его глаза. Неожиданно они сделались для нее единственной важной вещью в мире, и она не могла отвести от них взгляда. Они горели мрачным огнем подземного царства, любое прохладное дуновение устремлялось туда и возвращалось раскаленным, потрескивающим от сухого жара. Но лицо Дария оставалось очень спокойным, голос звучал почти равнодушно:
– Почему боимся?
Губы Нефар раскрылись для вдоха. Дышать становилось все труднее. Она словно вдыхала перегретый пар, чувствуя боль и жжение в легких. Голос охрип, горло сжимала судорога. Но девушка держалась.
– Из‑за нашей сверхъестественной силы.
На лице его появилась слабая улыбка. В отдаленных уголках комнаты заплясали огоньки – то вспыхивала магия, готовая вырваться на свободу.
– Можешь ты предложить другую причину? Нефар сказала:
– Нет.
Теперь она боролась с удушьем, стараясь успокоить бешеный ритм сердца, которому не хватало кислорода.
В мгновение ока Дарий оказался рядом с ней – обычный человек не сумел бы сделать это так быстро–и, взяв ее лицо в горячие сухие ладони, сильно сжал его. На концах его вьющихся волос потрескивали искры – казалось, в воздухе взрываются крошечные перезрелые плоды. В глазах мага бурлил медленный водоворот крошащегося льда и расплавленных камней, кипящий гейзер идей и замыслов, бешеной затаенной активности – всей мыслимой энергии на свете. Когда он заговорил, Нефар услышала его не только ушами, но и кожей, и мышцами, и внутренностями – всем своим существом. Голос Дария парализовал девушку – казалось, ее позвоночник пережали обжигающе ледяные пальцы чудовища, выпустившего в ее тело тысячи паучков с цепкими лапками. Очень тихо он произнес:
– Ты понимаешь, что я могу раздавить твой череп, как виноградину?
Нефар попыталась ответить, но ей не удалось издать ни звука. Сердце замерло, повиснув в груди спелым плодом, и, казалось, собиралось вот‑вот разорваться. Почувствовав на верхней губе влагу, она обрадовалась прохладному поту, но текущая в рот жидкость имела металлический вкус. Нефар поняла, что это кровь.
– Я мог бы свернуть тебе шею и оторвать голову или поместить в твое сознание свои мысли, принудив тебя увидеть и узнать такие вещи, которые заставили бы тебя умолять о скорой смерти.
Гортань ее напряглась, но все осталось по‑прежнему. Нефар не чувствовала ни кончиков пальцев, ни ступней. Только струйка крови из ноздрей и металлический привкус.
– Ты целиком в моей власти, – удовлетворенно сказал Дарий.
Медленно, постепенно ослабил он давление пальцев. В ее конечностях вновь появилось покалывание, сердце неровно забилось – глухо и громко, легкие медленно наполнились чистым воздухом. Поднеся тыльную сторону кисти к носу, она вытерла кровь и прошептала:
– Да.
Дарий улыбнулся. Проведя рукой по ее волосам, с нежностью запустил пальцы в пряди, словно лаская ребенка. Он стоял так близко, что их дыхания смешивались и тени сливались.
– Подумай об этом, пташка, – тихо произнес маг. – Вот то единственное, чему ты здесь научилась. Природа установит равновесие. И в конечном счете должны остаться только двое.
Он отступил, становясь легкомысленным и бесстрастным.
– А теперь, если можешь, ответь на мой вопрос. Я на твой ответил.
Нефар чувствовала, как от биения сердца сотрясается ее тело, но она, пошире расставив ноги, заставила себя собраться с духом. Еще раз поднесла руку к носу, стерла последние следы засохшей крови, потом взглянула на Дария.
– Чего я от вас хочу? – твердо произнесла она. – Вы уже догадались – вашу магию. Но мне не придется красть ее. Она у меня внутри, и, я думаю, вы об этом знаете. Вот чего вы боитесь. Потому что я та, у которой есть нечто отсутствующее у двух других.
Ни один мускул не дрогнул на его лице. На дальних стенах комнаты плясали темно‑фиолетовые тени, словно волны отраженного света, отбрасываемого белыми песками. Тонкий звон перешел в гудение, и воздух стал не таким плотным, как прежде. Магия пошла на спад.
Мастер очень тихо произнес:
– Уходи отсюда, отроковица, пока еще в состоянии это сделать. И никогда больше не приходи.
Повернувшись, Нефар вышла из комнаты. Едва оказавшись за порогом, она побежала. Она летела не останавливаясь, пока не оказалась далеко от опасного места. Поглубже зарывшись в простыни, она, не сомкнув глаз, пролежала на уютной постели, дрожа от ужаса и возбуждения, до самого рассвета. Наконец первые лучи солнца осветили обитель Ра…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

И потом мы нарушили последнее и самое важное правило обители.
Думаю, мы подозревали о столкновениях Нефар с наставником – хотя она об этом нам не говорила, что, впрочем, нас и не расстраивало. Значение имело только одно ее сообщение: в новолуние состоится церемония Испытания. И у нас появлялся шанс стать первыми – из аколитов обители Ра – свидетелями этого действа. Мы не могли упустить такую великолепную возможность, точно так же как любой школьник без зазрения совести смошенничал бы на экзамене, если б его не поймали. Испытание, которое нам предстояло пройти, должно было стать самым важным экзаменом в нашей жизни. И мы, руководствуясь практическими, а не этическими соображениями, готовы были пойти на все для получения надежной информации изнутри.
Мы обсуждали это бесконечно. Для наших юных ограниченных умов церемония Испытания представлялась величайшей тайной обители Ра, хотя мы и не произносили этого вслух, но считали справедливым.
И мы решили, что не только имеем право, но и обязаны раскрыть тайну.
Приняв такое решение, мы, размышляя над его смыслом, обменялись выразительными взглядами.
И тут Нефар проявила практичность:
– Как?
С некоторых пор, догадавшись, что ничего из совершаемого нами не проходит незамеченным, мы перестали бывать в пустыне. Сейчас мы сидели во дворике под звездным пологом, слушая шорох пальмовых листьев. От наблюдения нас защищал экран невидимости, который Мастера могли заметить, но не проникнуть внутрь. Наши приглушенные голоса терялись в шуме водопада, близ которого мы сидели. Мастера являлись самыми могущественными практическими магами в мире, но все же оставались всего лишь людьми с не слишком совершенными органами, присущими любым мужчине и женщине Земли. Мы хорошо усвоили урок: часто самое простое решение оказывается наилучшим.
Нефар продолжала:
– Верно, мы узнали время проведения церемонии Испытания, но что толку, если мы не выясним, где это произойдет.
Я изобразил удивление.
– Неужели ты можешь чего‑то не знать? Ты хочешь сказать, что есть такое место среди закоулков и коридоров обители Ра, куда ты еще не забредала в часы тайных прогулок?
По правде говоря, меня немного задевало, что последнюю авантюру Нефар совершила без нас, да и Акана тоже, я это знал. Она считала нас ревнивыми и, вероятно, не слишком ошибалась. Правда, она понятия не имела, откуда в нас это чувство, и мы сами не знали, в чем тут дело.
Она нахмурилась с рассеянно‑пренебрежительным выражением, вызвав во мне еще большую досаду. И тут Акан очень спокойно произнес:
– Я знаю где.
Эти слова настолько сильно поразили меня и Нефар, что наш защитный экран поколебался, и на долю секунды внешний мир предстал передо мной в виде отражения в подернутом рябью водоеме. Мы как по команде распрямили плечи и уставились на Акана.
Его губы тронула лишь слабая тень улыбки, а глаза смотрели куда‑то вдаль.
– Я же вам говорил, что в обители Ра нет секретов. Все записано, и любой может прочесть. Надо только научиться разбирать буквы.
Я сказал, затаив дыхание:
– Так это правда? Ты действительно читал «Черную магию»?
Он слегка дернул плечами.
– Я прочел всю «Магию». Нас ведь учат искать гармонию, верно? Но как же достичь гармонии, если не узнаешь всего на свете – скрытого и очевидного, темного и светлого?
Нефар чуть нетерпеливо перебила его:
– Но ты научился? Ты понимаешь то, что читаешь?
Несколько мгновений он тщательно обдумывал вопрос.
– В том‑то и штука. Что‑то я понимаю, что‑то – нет; иногда смысл ускользает от меня, порой я догадываюсь… – Он снова пожал плечами. – Многое зависит от толкования.
Мое осторожное восхищение сменилось разочарованием.
– Тогда какой от твоих познаний толк?
– Может, и никакого. Может…– Его лицо медленно расплылось в кривой ухмылке.– О! Вот, что нам понадобится. Действительно, я понимаю не все из прочитанного, но зато все помню. – Он постучал себя по голове. – Я запечатлеваю все, что хоть раз увидел. Для того чтобы в точности воспроизвести какой‑нибудь чертеж, надо лишь подумать о нем. В особенности занимают меня…– И он для пущего эффекта сделал паузу, ибо даже Акан, оставаясь человеком серьезным, не мог при каждом удобном случае удержаться от соблазна поразить нас. – Карты, планы…
Мы испытали потрясение, мы уставились на него, не смея поверить своему везению. В голосе Нефар упрек смешался с изумлением.
– А что, существует план обители Ра? И ты его видел?
– Да, частично, – признался Акан. – По крайней мере, мы сможем пробраться к залу для проведения церемоний. Но внутрь попасть нам не удастся, – предупредил он, – поскольку это совершенно закрытое помещение в центре лабиринта. Правда, есть один коридор, ведущий вниз к его центру. Он оканчивается чем‑то вроде балкона над залом для церемоний. Оттуда мы сможем все увидеть.
Переглянувшись, мы заулыбались. Вопрос о том, следует ли это делать, обсуждению не подлежал. Мы непременно собирались выполнить задуманное.
Ах, какими же мы были детьми! Наивными, хрупкими, безрассудными, обреченными детьми.
Итак, радостные и возбужденные оттого, что затеяли опасную, недозволенную авантюру, мы пробрались мимо запретных покоев Мастеров и, миновав поворотную стену, стали спускаться вниз по лестнице. Здесь оказалось очень душно – ведь она очень долго не использовалась. Опускаясь все глубже в недра земли, мы начали страдать от головокружения, задыхаться и хрипеть. Акан нес небольшой тусклый факел, не освещавший ничего, кроме нескольких пыльных, уходящих вниз ступеней. Когда стало казаться, что мы вдохнули весь кислород, когда в головах пульсировала кровь, глаза жгло, а следующее движение привело бы к тяжелому обмороку, лестница резко окончилась песчаной насыпью.
Я помню, как у меня колотилось сердце, как яростно отгонял я страх. Неужели Акан ошибся? Или древний коридор обрушился много лет тому назад, или план – всего лишь жестокая шутка, призванная сбить с толку врагов обители Ра?
Я взглянул на Нефар и заметил выражение отчаяния в ее глазах и печаль в складках губ. Мы не смели тратить дыхание на слова. Нащупав рукой мои пальцы, она сильно их сжала.
Акан освещал факелом разные участки песчаной насыпи, пытаясь отыскать неизвестно что. Я понимал, что мне не хватит воздуха на обратный путь, но меня так и подмывало повернуться и побежать обратно.
Грудь мою словно придавило камнем, а перед глазами заплясали круги. Теперь Акан водил ладонью по песку – взад‑вперед, и его движения казались неровными, неуверенными и необычайно замедленными. Я почувствовал, как пальцы Нефар выскользнули из моих, и увидел, как она сползла по стене. Я понимал, что тоже готов лишиться чувств.
Когда я увидел, как рука Акана проходит сквозь песчаную насыпь, то не сразу понял, галлюцинация это или нет. Но потом я ощутил вкус ветра, свежий поток прохладного чистого кислорода на лице и губах и понял: Акан просто развел руками воображаемый песок. С той стороны открылся тоннель, и мы торопливо поползли по нему, жадно глотая воздух, словно это была вода. В конце тоннеля виднелся оранжевый свет и чувствовался резкий запах сильно разогретого камня. До нас доносились глубокие и сильные голоса, выводящие торжественные песнопения, и мы заспешили вперед с колотящимися от волнения сердцами. Акан оказался прав. И Нефар тоже. Мы скоро станем первыми свидетелями ритуала Испытания.
Мы выползли из тоннеля на животах и оказались на узком каменном выступе, который, как и предсказывал Акан, выходил в круглый зал со стенами из камня и кованого металла. Мы продвинулись к краю и заглянули вниз. В зале клубился серный дым и пахло чем‑то горьким. Из‑под земли, казалось, исходил приглушенный рокот, наполняющий воздух отдаленным громом. К нам поднимались волны горячего воздуха.
Четыре Мастера, одетые в белые балахоны с капюшонами, стояли в центре зала вокруг Мирису. Он был обнажен, как и полагалось для столь важной церемонии; со связанными ногами и руками и завязанными глазами. Один из Мастеров громким повелительным голосом произносил незнакомые слова. Он поднял руку, как для благословения, а потом медленно ее опустил.
Теперь заговорил Дарий – его сильный голос перекрывал ритмичный грохот, наполняющий зал:
– Мирису, сын Ки и Обисиса, проходишь ли ты это Испытание по своей воле и с радостью?
Последовал ясный, уверенный ответ аколита:
– Да.
– Так вступи в свое будущее.
Я чувствовал по бокам от себя Нефар и Акана. Мы, все трое, затаив дыхание, с сильно бьющимися от восторга сердцами, с благоговейным трепетом смотрели на происходящее. И вдруг меня и моих друзей охватил всепоглощающий ужас, накативший на нас в тот момент, когда пол в центре зала открылся и мы увидели внизу ужасное пламя, оглушительно ревущее и наполняющее зал удушливым жаром. Мирису шагнул к нему.
Невероятная слабость сковала мои члены. Не способный закричать, или двинуться, или сделать что‑то еще, я смотрел, как ступни Мирису нависают над краем. Какую‑то долю секунды он пытался восстановить равновесие, а потом рухнул в огонь. Мы ясно видели все с нашего наблюдательного пункта. Волосы его вспыхнули, кожа начала съеживаться и рассыпаться; лицо исказилось. Он кричал в агонии, и его вопли поглощал шум яростно ревущего пламени – но в моей памяти они будут звучать вечно.

Мы кое‑как добрались до тоннеля – не помню, как именно. Меня терзал такой безумный, неуправляемый ужас, что, потеряв равновесие, я шлепнулся вниз лицом, как младенец. Помню, что ощущал во рту смешанный вкус песка и соленых слез. Помню, как Акан выронил факел и мы в течение бесконечных, леденящих душу мгновений на ощупь искали его. А потом мы вновь оказались на безопасной душной лестнице, и в моих ушах раздавались звуки рыданий – собственных и срывавшихся с уст моих друзей.
– Они… они принесли его в жертву! – То был голос Нефар, звучавший как предсмертный хрип какого‑то полузадушенного животного – невыразительный и искаженный.– Это… какой‑то кровавый ритуал!
Акан же снова и снова повторял на одной ноте, словно заклинание:
– Нет‑нет‑нет‑нет… – Без паузы и интонаций, просто.– Нет‑нет‑нет‑нет…
Я рухнул на колени, и меня начало рвать прямо на одежду, руки, босые ноги Нефар, а она этого не замечала и не пыталась отодвинуться. Меня рвало снова и снова, и, даже когда желудок полностью опустошился и я едва переводил дух, мне не удалось остановиться. Я никак не мог избавиться от застрявшего в глотке вкуса горящей плоти.
В ту ночь, после зрелища, развернувшегося в кошмарном пылающем пыльном зале, мир для нас перестал существовать. Они убили Мирису. Все, во что мы верили в священной обители Ра, развеялось словно иллюзия. Мастера оказались убийцами, духовенство – лжецами, а великая обитель Ра служила лишь целям сокрытия человеческих жертв.
Нефар схватилась за мое плечо – вцепилась пальцами, как когтями.
– Нам надо… мы должны выбраться отсюда! – выдохнула она.
Даже в желтоватом свете факела, зажатого в дрожащих руках Акана, я мог различить, что ее пепельно‑серое лицо измазано маслянистой копотью, белой пылью и прочерчено дорожками от слез. Сам собой напрашивался вопрос, не было ли в той копоти пепла, бывшего некогда плотью Мирису, и меня опять замутило. Я стал давиться, и Нефар сильно меня встряхнула.
– Нам надо выбраться отсюда, прежде чем они… пока они не…
– Да, – хрипло сказал Акан. В его дрожащем, срывающемся голосе, резко переходящем от высоких тонов к низким, слышалась неподдельная паника, тот же паралич от потери, что испытывал и я. – Ложь. Все ложь. Нам надо бежать. Здесь нельзя оставаться…
Остаться здесь. Нет. Мы не могли остаться здесь, в этой обители ужаса, надо предупредить остальных, надо уходить, надо спасаться. Необходимо бежать.
И мы побежали вверх по длинной душной лестнице, падая, спотыкаясь, толкая и отпихивая друг друга. Задыхаясь, хрипя от удушья, мы мчались, оступались, ползли, пока наконец все одновременно не протолкнулись через поворотную стену в спасительный коридор Мастеров.
Только коридора там не было.
Поворотная стена привела нас в адскую яму, и там нас ждали Мастера. Отчаянное бегство по душной лестнице окончилось практически там, где началось, только теперь мы оказались не на безопасном балконе, а непосредственно в зале с огненной ямой в центре.
Здесь пламя ревело еще громче, и, хотя сам огонь бушевал под землей, воздух дрожал от жара, как тонкая занавеска на ветру. При каждом вдохе жгло легкие. В помещении стояла нестерпимая жара, и спустя несколько секунд я покрылся потом.
Мастера же чувствовали себя вполне комфортно и казались спокойными и сдержанными. Они словно ожидали нас. Разумеется, так оно и было.
Дарий вышел вперед.
– Итак, – сказал он с печальным или, может, просто усталым видом. – Пора.
Я обернулся первым, лихорадочно нащупывая тот камень, который заставил бы плиту снова повернуться. Нефар стала мне помогать, шаря пальцами по неровностям стены, прижимаясь к ней всем телом, но безуспешно. Только Акан стоял недвижный и безмолвный – возможно, покорившись судьбе или просто понимая, что выхода нет. И не было никогда.
Мы, молодые и глупые, забыли, что имеем дело с самыми могущественными магами из когда‑либо существовавших. В обители Ра никто ничего не скрывал, и самую большую иллюзию мы придумали себе сами, полагая, что находимся в безопасности.
При приближении Дария Нефар все сильнее вжималась в стену. Я слышал ее прерывистое дыхание и ощущал ее страх столь же остро, как и свой. И все же голова ее была высоко поднята, и взгляд остался твердым, когда она спросила:
– Еще одна из ваших великих иллюзий, Мастер? Углы рта Дария тронула едва заметная улыбка, хотя печаль во взгляде стала глубже. Он протянул к ней руку.
– Пойдем, пташка. Давай посмотрим.
Проворным кошачьим движением он схватил ее за запястье и подтолкнул к яме. Все произошло в долю секунды, даже быстрее, и все же каждая деталь запомнилась так четко и ясно, словно каждый фрагмент этой сцены длился часами. Весь мир заполнился воплями Нефар, прерывистые звуки которых вспарывали воздух, словно разбитое стекло. Вселенная, казалось, рушится под аккомпанемент моего крика. Я рванулся к Нефар, а за мной – Акан. Словно звезда взорвалась, когда мы увидели, как от жара полыхающей ямы колышутся волосы и одежда девушки, кожа ее краснеет, а глаза наполняются диким ужасом. Прошло мгновение, но казалось, оно растянулось на миллион лет.
Мы бросились вперед вместе, Акан и я, и освободили ее.
Все произошло на одном дыхании. Я подтолкнул Нефар в безопасное место, а Акан пытался удержать Дария. Припоминаю изумление в глазах наставника, а также то, как другие Мастера испуганно подались в нашу сторону. Они такого не ожидали. Я подумал, что мы выиграли. Подумал, что сможем освободиться. Одно биение сердца – нет, половина, – и молниеносным движением Дарий повернулся, вырвался из рук Акана и швырнул его к яме. Я закричал, потянулся к своему товарищу, схватил его за запястье, но… слишком поздно. Он потерял равновесие, и мы оба, пронзительно закричав, кувырком полетели в яму.
Как говорится, адские муки испытываешь, когда горишь, а не когда истреблен огнем. Именно поначалу тебя подхватывают потоки опаляющего воздуха, ты видишь, как занимается огнем одежда от одного только страшного жара вокруг, ты втягиваешь в легкие пылающий пепел. Я молил о смерти, когда плоть моя начала растрескиваться и отслаиваться, а потом отскакивать от костей обуглившимися лентами. Почему я не умер? Мои внутренности закипели, перегретая кровь выплескивалась из ушей и рта. Глаза плавились в глазницах, плоть гноилась и лопалась, мышцы растрескивались среди слоев жира. Я ощущал каждое острое мгновение муки, каждую деталь агонии легкими, чересчур обожженными, чтобы ими можно было дышать, и обожженной гортанью, не способной издать ни звука. «О, дайте мне умереть. Почему я не могу умереть?»
А потом случилось невероятное. Я почувствовал, как чьи‑то пальцы, да, пальцы хватаются за скользкую кровоточащую плоть моей руки и тянут меня вверх. Медленно мои ослепшие глаза вновь прозрели, и я увидел, что это Акан пробирается сквозь пламя. Его обугленная плоть свисала клочьями, волосы и губы полностью сгорели, виднелись кости полу сгоревших рук. Невероятно, но он нащупал на стене ямы уступ и стал подниматься шаг за шагом, таща меня за собой.
В моих конечностях не осталось нервов, и я карабкался вверх, к краю ямы, не чувствуя боли ни в руках, которыми хватался за камни, оставляя скользкие следы истаявшей плоти, ни в ногах, которые пядь за пядью подтягивал к краю площадки. Мой язык, сморщенный кусочек обугленной плоти, прирос к нёбу и не давал мне дышать; я давился и кашлял, пытаясь его отлепить.
Я ощутил рядом с собой присутствие Акана, который рухнул неподалеку на пол. Я взглянул на него – да, взглянул, глазами, лишь недавно спекшимися в глазницах. Он оказался живым, хотя кашлял и давился, как я. И не просто живым, а возрожденным. Щеки, из которых недавно выступали кости, покрылись сверкающей алой плотью. На месте пустой впадины, перекрещенной съежившимися хрящами, вновь появился нос. Истаявшие губы снова стали гладкими, пухлыми и красными, как гранат. Я только что видел почерневшие кости его пальцев, вцепившихся в мою руку. Теперь моим глазам предстали кожа и ногти.
Мне показалось, что воздух проходит через мои легкие более свободно, а язык стал легче ворочаться во рту. С сомнением посмотрел я на свое обнаженное тело. Мои раны покрылись розовой нежной кожей. Мои руки снова могли хватать, ноги – сгибаться.
Я опять посмотрел на Акана. Он медленно перевел взгляд со своих вытянутых рук на мое лицо. В его глазах я увидел то же изумление, что плескалось в моих. Мы с ним возродились из пламени.

В зале воцарилась атмосфера такой абсолютной почтительности, которая, казалось, приглушила страшный рев огненной ямы. Я видел стоящих над нами Мастеров, парализованных благоговением, и Нефар, скорчившуюся на полу, там, куда я ее толкнул. Застывший взгляд широко раскрытых глаз, пальцы плотно прижаты к губам. Глядя на нас, увидела она монстров или чудо?
Из моей глотки вырвался булькающий звук, и я робко потянулся к ней. Это нарушило всеобщую скованность. Дарий подался в мою сторону – я так и не узнаю зачем – возможно, он хотел помочь мне подняться на ноги, а быть может, снова швырнуть в яму. Мною внезапно овладел инстинкт самосохранения небывалой силы. Мне не пришлось ни думать, ни планировать, ни желать – просто возникло опасение, и импульс чистой энергии, посланный мной в грудь Дария, отбросил его назад.
Ни удивления, ни нерешительности, ни сожаления – только ужас и ненависть, и еще свежий вкус пламени в горле. Я увидел, как засуетились другие Мастера, и услышал крик Нефар: «Нет!» Я почувствовал, как ее ярость сливается с моей, а ужас Акана соединяется с нашим. Ничего заранее не планируя и не замышляя, мы обратили объединенную волю на огненную яму.
Вырвавшийся вперед язык пламени, казалось, заключал в себе все наши страхи, весь гнев, все разочарование и являлся нашей единственной защитой. Подпитываясь собою, он мгновенно разросся, поддерживая созданную нами энергию, и немедленно яма забурлила, превращаясь в гигантский вулкан плещущей через край ярости, и страха, и желания спастись. Мы не смогли бы остановить его, даже если бы захотели. Он поглощал себя и возрождался, взрываясь изнутри с дикой необузданной силой, рвущейся из нас в яростном стремлении к свободе.
Мы с Аканом подползли к Нефар, защищая свою исцеленную и необычайно нежную плоть от огненного ливня, вскрикивая, когда до нас долетал пепел, и все вместе добрались до укрытия – того самого балкона. Едва мы успели укрыться, как запылал весь зал, а Мастера, наши учителя – эти великие и могущественные маги, – оставались, в конце концов, всего только человеческими существами…
Мы увидели, как Дарий рухнул на колени, срывая с себя горящую одежду. Натыкаясь руками на языки пламени, он бросился на пол и стал с воплями кататься по нему, кашляя от дыма собственной горящей плоти. Меня парализовал ужас, когда он повернулся ко мне и вместо прекрасного лица я увидел чудовищную немую маску из разбухшего поджаренного мяса со щелками вместо глаз, с сожженными волосами. Открытый рот силился закричать, но голосовые связки уже выгорели. Между нами встала стена огня, и Дарий исчез.
Они падали один за другим, эти Мастера всевозможных наук, эти великие и могущественные практикующие маги. Они пытались бежать, но их длинные мантии уносились вверх огненными столбами, потом и волосы, и, наконец, огонь заставлял их с воплями падать на колени в агонии, которую мы с Аканом пережили несколько мгновений тому назад. Жалел ли я их? Чувствовал ли раскаяние в том, что сотворил? Ах, нет. Я смотрел, как они горели, и упивался собственным могуществом.
Огонь выплескивался из ямы подобно воде, подобно наступающему приливу, бьющему фонтану. Увидев изуродованные огнем тела Мастеров – обугленные и искореженные останки, которые разбрасывало в разные стороны, как обломки на поверхности великой реки, я ощутил новый приступ ужасной паники. Я больше не мог смотреть на огонь, я не в силах был вынести боль. Схватив Нефар за руку, я закричал ей в лицо:
– Останови это!
Я тряс ее, но она неотрывно смотрела яркими остекленевшими глазами на разворачивающийся вокруг нас ад, словно львица, упивающаяся кровавым пиршеством.
Акан схватил меня за плечо, указывая на что‑то. Иллюзия, которой воспользовались Мастера, чтобы спрятать поворотную стену, исчезла, и стал хорошо виден запор. Мы проскочили через дверь перед ревущей стеной пламени, с трудом закрыли за собой моментально нагревшуюся дверь и поскорей отпрыгнули от камней, начавших растрескиваться от жара.
– Вы видели? – закричала Нефар. Голос ее звучал пронзительно, а лицо выражало дикий восторг. – Вы видели, что мы сделали?
– Мертвы! – выдохнул Акан, смертельно побледнев.– Все мертвы! Мы убили…
– Бежим! – заорал я и схватил его за руку, подталкивая Нефар вперед.
Мы отбежали не более чем на дюжину шагов, когда дверь взорвалась и внутрь ворвался ревущий огненный поток. Взрывной волной нас сбило с ног и протащило по воздуху. Пока мы с трудом поднялись на ноги и, спотыкаясь, поспешили к лестнице, на нас дождем сыпались раскаленные осколки камней. Прерывисто дыша и отмахиваясь от пылающих осколков, мы мчались вверх, чувствуя, что горячий воздух опережает нас и жар пламени подталкивает в спину.
В какой‑то момент Нефар остановилась и посмотрела назад.
– Камни горят! – вскрикнула она. На ее измазанном сажей лице отразилось недоверие. – Горят камни!
Я посильнее подтолкнул ее, и она вновь побежала по лестнице.
Мы добрались до коридора Мастеров, в тот момент пустынного, но все‑таки живущего своей странной жизнью. Под потолком дым свивался в кольца, по стенам взад‑вперед метались волнистые тени, отбрасываемые пляшущим оранжевым свечением. Где‑то прозвучал небольшой взрыв. Полыхнула одна драпировка, за ней другая.
Акан огляделся по сторонам, боясь поверить своим глазам.
–  Надо это остановить! Так нельзя – а как же все остальные? Необходимо их предупредить! Рукописи, предметы культуры…
– Не получится! – закричал я. Колонны начали раскачиваться, падали драпировки. Пламя прорвалось сквозь деревянные двери и начало быстро распространяться по боковым коридорам. В нашу сторону валил густой черный дым. – Мы не сможем это остановить!
И так мы бежали, громко крича в надежде разбудить своих товарищей, но зная, что наши попытки безнадежны. То, что мы разбудили, если это действительно сделали мы, стало нам неподвластно.
Мы покинули здание обители, таща за собой Акана, который все оглядывался назад, и поспешили в пустыню.
Мы неслись по пескам, пока хватало сил, то помогая идти Нефар, когда у нее иссякали силы, то она тащила кого‑то из нас. Мы остановились, когда ноги окончательно отказались нам служить, а легкие перестали достаточно быстро прокачивать кислород через наши тела. И хотя мы отошли так далеко, что храмовый комплекс исчез из виду, зарево пожара казалось по‑прежнему близким: оно превратило ночь в день и породило странные длинные тени, плясавшие на поверхности пустыни. И вот мы стояли там, судорожно дыша и беспомощно оглядываясь на место, где прежде находилась обитель Ра.
Ночь сотрясалась от взрывов, ибо воспламенялись и взрывались все химикалии, находившиеся в храме. Обитель Ра разрушала сама себя. Учителя, Мастера, ученики, лаборатории, книги, мистическая наука всего мира – все погибло.
В отсветах пламени, в котором догорала эпоха, Акан упал на колени, рыдая о потерянном.
Я взглянул на Нефар, ощутив вдруг восторг, ужас и изумление от того, что мы узнали той ночью, что совершили и что потеряли. Однако девушка не слишком интересовалась судьбой обители: она смотрела на меня, и на лице ее застыло благоговейное выражение.
– Вы должны были умереть, – тихо произнесла она. – Ты и Акан… Мирису сгорел, а вы двое прошли через пламя и возродились.
Она взяла меня за руку и вытянула ее, разглядывая в красноватом пляшущем свете. Потом прикоснулась к моему лицу и груди. Моя кожа была гладкой и нежной, как у младенца. Я взглянул на Акана, рыдающего в отсветах горящего храма. На его теле не осталось ни единого шрама.
Семнадцати лет от роду мы стали бессмертными.

ГЛАВА ПЯТАЯ

А теперь позвольте попытаться рассказать вам, что с нами произошло после того, как мы покинули руины храма. Изоляция, страх, душевный хаос терзали нас денно и нощно. Мы не страшились смерти, но не боли. Нас наполняли сверхъестественные силы, но мы боялись их употребить. Мы обладали знанием, но не имели мудрости. Насколько нам было известно, мы остались последними существами подобного сорта. Мы отчаянно искали друг у друга поддержки и утешения, ибо те мечты, которые осмеливался лелеять один из нас, обретались в душах двух других.
Мы жили отшельниками на изобильной земле, плодами которой опасались воспользоваться, изгнанные собственным стыдом и страхом перед духовенством, которое, безусловно, желало отомстить разрушителям обители Ра. В те времена жрецы уступали в могуществе лишь фараону, а в некоторых случаях даже превосходили его. Мы знали о жрецах высшего ранга, обученных в обители Ра или одним из ее учеников и обладавших подлинными знаниями в области практической магии – знавших в ней толк и имевших полномочия ее применять. Существовали, помимо того, жрецы более низкого ранга, в основном – политические ставленники, едва знакомые с тайным искусством, но обладавшие большой властью в мире правителей и золота. Их сдерживали лишь ими же придуманные моральные принципы, направленные только на собственное продвижение. Вот их‑то по понятным причинам и следовало особенно опасаться.
Нас терзал и другого рода страх, о котором мы не осмеливались говорить вслух или даже упоминать. Страх, укоренившийся столь глубоко, что он маячил на мрачном горизонте наших снов и просыпался вместе с нами. Мы, великие боги, какими мы себя считали, практикующие маги, владеющие особым тайным искусством, в какой‑то безумный, неуправляемый момент, поддавшись эмоциям, выпустили на волю неведомую дотоле силу. Из‑за нас горели камни. Из‑за нас сгорели в собственных постелях невинные люди. По нашей милости падали и умирали самые могущественные практикующие маги всего Египта, из‑за нас пропали накопленные за целую вечность знания. Что могло бы произойти, вздумай мы снова объединить силы? Вероятно, в следующий раз разрушительный потенциал, созданный нами почти без усилий, поглотит и нас тоже. Не исключено, что он погубит нечто любимое нами более нас самих.
Мы вели скудную жизнь не только из‑за неведомых до сих пор опасений в отношении обретенного нами могущества, но также из‑за гораздо более прагматических помех – нехватки основных ингредиентов, необходимых для осуществления превращений высокого уровня.
Нас обучили двум типам магии: первый заключался в манипулировании реальностью путем использования внутренней воли и личной энергии, другой изменял реальность путем сочетания личной энергии с природными элементами – подобно тому, как, соединив кровь быка и смолу, можно изготовить чернила, или, извлекая эссенцию из коры ивы, получить аспирин. К примеру, если высушить определенную траву, смешать ее с кальцинированной солью и затем подвергнуть возгонке с нашатырем, получатся пары, необходимые для превращения дерева в камень, при условии правильной постановки задачи и концентрации воли. Однако без требуемых элементов даже сильное желание могло лишь придать дереву внешнее сходство с камнем. Трансформированный таким образом предмет на ощупь оставался деревянным, ломался как дерево и горел как дерево, поскольку деревом и оставался.
В обители Ра мы привыкли к неслыханной роскоши – даже редчайших материалов было в избытке. Но в глубине пустыни, испытывая недостаток в ступках, пестиках и колбах – основных орудиях нашей профессии, – мы оказались весьма ограниченными в своих возможностях. А произнося фундаментальные магические заклинания или создавая самую обычную алхимическую формулу, мы ощущали вкус пепла и слышали крики умирающих и потому не осмеливались продолжать попытки. Думаю, что, пожалуй, не стань это вопросом выживания, мы совсем перестали бы заниматься магией. Любой из нас.
Побывав в огненной яме, мы узнали о вещах пострашнее смерти и теперь понимали, что, если нас схватят, мы узрим еще более. Поначалу мы прятались в пещерах и маскировали костры, тайком пробирались через города и каждый день меняли место стоянки. Но мы были молоды, а страх не задерживается в душах юнцов. В конце концов мы нашли место в глубине пустыни, подальше от жрецов, и разбили лагерь надолго.
Не могу сказать, сколько прошло времени, прежде чем мы начали выбираться, каждый в отдельности и все вместе, из прочного кокона сплетенных нами же страхов. Там, в пустыне, вдали от подъема и спада Нила, время для нас не имело значения. Даже если бы и возникла мысль об отсчете часов и минут, мы отказались бы от нее. В юности продолжительность жизни человека кажется непостижимой. Существование представляется вечным. Время исчезло для нас. Остались только вдохи, выдохи, ночной сон для отдыха и пробуждение для еды. И нескончаемый монотонный ритм наших мыслей.

Мираж. Чаще всего это необычное преломление света через мерцающие пески пустыни. Благодаря ему отдаленные объекты кажутся гораздо ближе, чем они есть на самом деле. Еще он может быть обманом зрения, порожденным отчаянным стремлением полумертвого от жажды или голода человека получить облегчение в жестоком одиночестве. Тогда несчастный видит то, о чем мечтает. А иногда это продукт магии.
Событие, о котором мне следует рассказать, произошло, пожалуй, на пятый день нашего пребывания в суровой пустыне, когда мы всеми правдами и неправдами обеспечивали себе существование: тесно прижимались друг к другу ночью, чтобы согреться, и на рассвете шагали по следам хищников за водой. Нефар оторвала от обгоревшей и запятнанной туники полоски ткани, чтобы сделать Акану и мне набедренные повязки; иначе нам пришлось бы ходить голыми. Ни у кого из нас не осталось обуви. Голодные, грязные, страдающие от жажды, мы были испуганы. Наше отчаяние было столь велико, что, увидев мираж, мы непременно поверили бы в его реальность.
Мы спрятались в тени невысокой скалы от жары позднего утра. Нашей истощенной энергии не хватало даже на спор.
– Можно сделать воду из песка, – устало сказала Нефар. Глаза она прикрыла, повисшие вдоль щек пряди пропыленных волос подчеркивали изможденность ее пепельно‑серого лица. – Мы тысячу раз видели, как это делается.
– Нам потребуется стеклянный стакан, – вставил я.
– Стекло изготавливается из песка, – заметил Акан.
Я посмотрел на него, пытаясь выразить взглядом то, 'что не сумел передать голосом:
– Потребуется мощный костер. Мы в этом большие специалисты – верно?
Он отвел глаза, но я успел заметить в них обиду, кольнувшую меня в сердце и заставившую пожалеть о сказанном.
Нефар тихо произнесла:
– Или можно просто пройти несколько сотен шагов в том направлении.
Я взглянул на нее без особого интереса, ибо мыслительный процесс в моей голове осуществлялся с некоторым трудом. В ее лице показалась непривычная острота, она насторожилась, глаза ее сверкали, как у охотящегося зверя. Продолжая сидеть, она немного распрямилась. Я посмотрел туда, куда был устремлен ее взгляд, Акан тоже.
Мы увидели за небольшим холмиком группу пальм, окаймлявших достаточно большой для купания водоем, окруженный ковром сочных растений. На другом берегу стоял светлый шелковый шатер. Мужчина в тюрбане и длинной рубахе поил верблюда из кожаного ведра.
Я качнул головой:
– Невозможно.
Неужели мои чувства настолько притуплены, что я до сего момента не заметил столь примечательного зрелища? Едва ли.
– Наверное, оазис находится отсюда в дне пути или больше.
Акан проявил такую же осторожность.
– Я вижу на верблюде мух, – насмешливо ответила Нефар, поднимаясь на ноги. – Это всего лишь в нескольких шагах!
– А если мы очарованы иллюзией? – предостерег Акан.
Нефар бросила на него нетерпеливый взгляд.
– Мы не в обители Ра, – возразила она. – Здесь нет иллюзий.
Я принюхался и спросил:
– Вы чуете этот запах?
Акан покосился на меня.
– Жареный ягненок, –сказал он.
Мы с Аканом медленно поднялись на ноги и, когда Нефар пошла через пустыню, без колебаний последовали за ней.
Старик, сверля нас острыми глазами, прячущимися в морщинках обветренного лица, терпеливо ждал, пока мы подойдем. У него были сутулые плечи, тонкие кости и сломанные потемневшие зубы, которые показались, когда губы его раскрылись в приветственной улыбке. Он проговорил, опережая нас:
– Похоже, вам нужна вода. Здесь ее много, хватит на всех.
Он еще не успел договорить, а Нефар уже лежала на берегу, опустив лицо к водоему, и плескалась, словно ребенок. Мы с Аканом пытались проявить выдержку, но нас хватило ненадолго. Через секунду я упал на колени рядом с девушкой, лакая прохладную сладкую воду, как животное у корыта.
Старик пригласил нас к костру, где мы пальцами снимали горячее мясо ягненка с вертела и ели до тех пор, пока животы наши не раздулись. Мы рассказали ему, что на нас напали бандиты, отобрали все вещи и мы с трудом спаслись от смерти в пустыне. А он поведал нам, что сам родом из Фив, навещал дочь, вышедшую замуж в Гизе, и собрался было назад, но ныне в этом месте ожидает смерти. Он сетовал по поводу цен на зерно, а также расценок, установленных храмовыми жрецами на жертвоприношения Амону. А потом произнес с набитым ртом:
– Думаю, вы слышали новость?
Неверно истолковав наше смущенное молчание, пояснил:
– Как же, тот храм, великая обитель Ра, больше не существует. Говорят, сгорела от удара молнии – наказание за продажность жрецов.
Акан поперхнулся и закашлялся, и, пока Нефар била его по спине, я тщетно пытался проглотить ставший вдруг сухим кусок мяса. Старик подозрительно посмотрел на нас, но Нефар поспешила с извинениями:
– Простите моего брата. Он когда‑то обучался в обители Ра. Для него это большое потрясение.
Мужчина протянул Акану мех с вином, по‑прежнему щуря глаза.
– Ты не похож на жреца,– констатировал он.
Акан с блестящими от слез глазами приложился к меху. Ему удалось выдавить:
– Мои занятия были… прерваны.
Пытаясь отвлечь внимание старика, я проявил интерес:
– Вы ведь не хотите сказать, что разрушено все?
Старик мрачно кивнул.
– Сгорело до самой земли. Даже костей не осталось. Наказание за зло. – Забрав мех у Акана, он сделал большой глоток и небрежно добавил: – Разумеется, скоро построят новый храм, и все начнется сначала.
Мы трое обменялись быстрыми удивленными взглядами, и хотя я понимал, что лучше не реагировать на эти слова, не смог удержаться и сказал:
– Кто построит? Каким образом?
Акан тоже упорствовал и даже перебил меня:
– Все же разрушено, вся магия пропала…
Старик хмыкнул:
– Магия не может пропасть. Иначе это не магия.
– Но рукописи, знания всех времен…
Старик пожал плечами.
– Всего‑навсего слова. А записанное нетрудно и скопировать.
Я почти физически почувствовал, как белеет лицо Акана. Напряженность его взгляда ощущалась в воздухе, как мерцающий свет.
– Скопировать? – повторил он. Голос его оставался очень спокойным, но в нем чувствовалось напряжение: он хотел и не смел поверить. – Существуют копии рукописей? Всего, что утрачено?
Старик оторвал неровными передними зубами очередной кусочек мяса от кости.
– Конечно. На протяжении поколений жрецы и служители занимались копированием трактатов и рецептов – так они учились. Разве вы не делали то же самое, когда жили там?
Мы молчали, глядя друг на друга широко раскрытыми глазами и думая об одном и том же. Раньше мы считали, что создание копий – часть образовательной программы и потому все папирусы и пергаменты погибли в пламени обители Ра. Но если их изъяли до пожара, если их куда‑то увезли…
Акан хрипло произнес:
– Где? Где эти копии?
И снова старик пожал плечами.
– Полагаю, в храме Карнака. Не там разве хранятся все сокровища духовенства?
Мной начало овладевать странное, непонятное мне самому смущение. Я взглянул на Нефар, пытаясь понять, что чувствует она, но внимание девушки было приковано к Акану. Я понимал, что Нефар пытается подать ему сигнал, призывающий его к молчанию, ибо он и так выболтал слишком много. Я открыл рот, собираясь переменить тему разговора, но поздно.
Акан прошептал:
– А «Черная магия»? Эти рукописи тоже скопированы?
Старик встретился с ним взглядом.
– Почему бы и нет? Они были однажды написаны, а потом переписаны снова.
Я встревожился и задал еще вопрос:
– Что вы знаете о черной магии? Что вы знаете о магии вообще?
Старик улыбнулся как‑то странно: теперь он показался мне гораздо моложе, чем я думал поначалу, и в то же время намного старше, чем выглядел в тот момент. Он сказал:
– Вы думаете, вы единственные студенты, покинувшие обитель Ра? На этой земле их много. Остерегайтесь тех, чья магия менее благожелательна, чем моя.
Затем он, сидя со скрещенными ногами, поднялся одним легким движением, а мы неуклюже вскочили на ноги через секунду после него. Зеленый оазис исчез. Прохладный водоем, из которого мы пили, оказался всего лишь мерцающим углублением в песке. На месте шатра оказалась низкая дюна, а вместо верблюда перед нами предстал скелет какого‑то давно издохшего зверя, чьи разбросанные кости не давали возможности определить его породу при жизни. Остались только костер и кусочки ягненка у нас в руках.
Старик сурово посмотрел на нас:
– Без магии вы не доживете до восхода следующей луны. Природа наполнила пустыню всем, что необходимо для изобилия. Воспользоваться этим – не преступление.
Я взглянул на Нефар и увидел в ее глазах те же пугающие вопросы, что проносились и в моей голове. Что это за человек и что он знает о нас? Не храмовый ли он жрец? Какие небылицы он нам рассказал? Что он теперь с нами сделает?
Но когда мы осмотрелись вокруг, его уже не было.
Огонь едва теплился у наших ног и вскоре погас. Я не мог решиться заговорить, а если бы и решился, то вряд ли рискнул бы огласить ужасные опасения, сковавшие мою душу. Я медленно поднес пальцы к лицу и, понюхав, ощутил запах жира. По крайней мере, мясо оказалось реальностью.
Я снова взглянул на Нефар, и мы оба посмотрели на Акана. Но он не отрывался от того места, где только что стоял старик, и глаза его горели лихорадочным блеском.
– Рукописи, – пробормотал он, – они не погибли. Они в Фивах!

Впрочем, в Фивы даже Акан идти не решился. Возможно, старик был безвредным волшебником, практикующим магом, доживающим последние дни, и сказал нам правду. Но не исключено – храмовым жрецом, посланным шпионить за нами. Теперь он вернулся к своим со сведениями о нашем местонахождении. Мы не могли более идти к выживанию теми неверными мучительными шагами, которые предпочли поначалу. Безопасность становилась настоятельной необходимостью. И, как это ни странно, именно тот старик дал нам смелость воспользоваться тем, что требовалось для создания приемлемых условий существования.
Мы начали потихоньку. Применяли магию, чтобы привлечь животных, которых убивали ради мяса, разжечь огонь, на котором готовили его, и найти воду, необходимую для поддержания жизни. Довольно долго у нас недоставало и воли, и воображения для чего‑то большего. Но по мере того как день сменялся ночью, росла, а потом убывала луна, наступал холод, а за ним жара, началось наше исцеление. Мы обнаружили, что жизнь обладает собственной притягательной силой – хотим мы этого или нет.
Мы взрослели в уверенности и молчаливом понимании того, что к прошлому возврата нет. Мы установили распорядок дня и поделили обязанности, включавшие в себя деятельность, связанную не только с выживанием. Мы искали залежи соли, серы; соскребали известняк в чашу, сделанную из черепа мертвого животного. Мало‑помалу экспериментальным путем мы собрали некоторые основные материалы, необходимые для нашего ремесла, и начали упражняться в магии.
Постепенно, испытывая поначалу нерешительность и подчас смущение, мы обеспечили себя элементами комфорта – шелковым шатром из нескольких комнат, фонтаном свежей воды, бьющим из камней, экзотическими фруктами, купленными у торговца на то, что он считал золотом. Мы создавали простые вещи, не требующие ничего, кроме обычного умения и природных элементов пустыни. Мы не осмеливались применять более сложное колдовство даже при наличии материалов и не смели и помыслить об объединении усилий, как это проделали однажды, свершая невозможное… Разве только в самых потаенных желаниях.
Акан, никогда не перестававший скорбеть о погибших в храме томах, поставил перед собой задачу воссоздать по памяти содержащиеся там знания. А мы с Нефар помогали ему, ибо он являлся нашим братом по духу и мы разделяли с ним его боль.
Хочу объяснить, что мистические труды – огромные тома тайных знаний, в которых описана методология науки и магии, – тогда, как и сейчас, оставались иносказательными, закодированными, основанными как на интуитивных догадках читателя, так и на буквальных формулировках. Потребовались бы десятки и десятки лет, чтобы записать то, что мы выучили на занятиях в обители Ра. Что касается того, что мы не заучивали, а лишь прочли, или наполовину запомнили, или услышали, это не подлежало занесению на пергамент или папирус, поскольку не являлось точным. Поставленная перед нами задача казалась недостижимой. Но мы располагали вечностью для ее достижения.
Несколько столетий спустя я приду к заключению, что бессмертие в основном заполнено скукой. Думаю, я начал об этом догадываться, пробыв бессмертным всего лишь год.
Не могу сказать, как долго мы придерживались этих ограничений и скучного покаяния, – изгнанные жрецы, которые, заглядывая в будущее, не видели ничего, кроме ожидающей их вечности искупления. Намерения наши оставались благородными, но дух слабым. Время и расстояние притупили остроту воспоминаний, и нам недоставало испытанного однажды восторга, открытий, приключений. Власти. Это я точно знал. Я читал это в глазах Нефар, слышал в голосе Акана, чувствовал в собственном сердце. Но мы были сильными и решительными. Мы могли бы следовать избранным нами путем воздаяния и отречения еще на протяжении нескольких десятилетий, если не веков, построив таким образом основу характера и мудрости, которые позволили бы нам бороться с искушениями. Но, увы, все сложилось иначе.
Вероятно, кто‑нибудь сказал бы, что против нас ополчился Случай. Другие посчитали бы, что мы сами распорядились своей судьбой. Кто прав?..
Я знаю только, что, выйдя как‑то из шатра после утомительного дня, проведенного за переписыванием рецептов, я увидел на фоне сине‑алого неба силуэт небольшого каравана, и сердце мое подскочило в груди. Не от страха, а от волнения звенел мой голос, когда я позвал товарищей.
За время пребывания в лагере – длинная череда растущих и убывающих лун, возможно, даже лет – мимо нас прошли лишь два путешественника, оба заблудившиеся и едва не умершие от зноя. Мы дали им воды в обмен на те скудные удобства цивилизации, что они могли предложить. До сих пор сюда не забредал ни один караван, который мог бы принести новости и товары из внешнего мира. Мы следили из‑под навеса за тем, как на горизонте растет цепочка всадников и вьючных животных, почти не смея говорить, словно даже шепот мог нарушить чары, приведшие их к нам.
К тому времени мы создали небольшой оазис посреди обширного белого океана безжизненного песка – кольцо пальм, окруженный папоротниками водоем, небольшой садик скороспелых фруктов. Наш шатер был ярким и хорошо освещенным – настоящий маяк днем и ночью для любого, кто мог оказаться в поле зрения – а в пустыне в поле зрения попадают весьма большие расстояния.
Тогда Акан, видимо отдавая символическую дань прежде всего заботе о соблюдении осторожности, пробормотал:
– Может, стоит притушить лампы.
– Слишком поздно, – сказал я. – Они нас уже видели. Скоро взойдет луна и осветит им путь.
– Интересно, везут ли они специи? – тихим голосом голодного человека произнесла Нефар.
– Или новости из Фив, – добавил Акан.
– Они действительно могут идти из Фив, – согласился я, пожалуй, с излишним жаром. – Курс у них правильный. Наверное, они покинули город всего несколько месяцев тому назад.
– Возможно, это торговцы шелком и драгоценностями, – размышляла Нефар.
– Специи подошли бы нам больше, – заметил я.
И вот ради специй, шелка и новостей из мира, который с трудом себе представляли, мы, в большом нетерпении ожидая их приближения, вышли на край оазиса.
Там оказалось около дюжины мужчин и вполовину меньше вьючных животных, топтавших дерн нашего маленького оазиса и наполнивших воздух песком и горячим смрадным дыханием. Верблюды несли объемистые тюки, завернутые в жесткую ткань. Мужчины в грубой одежде имели при себе холодное оружие. Они вели себя шумно, но глаза их смотрели холодно и жестко. Через несколько мгновений они толпились около нас. Из‑за быстрых, резких движений и громких голосов казалось, что их больше, чем на самом деле. Ворвавшись без спросу в наш шатер, они стали угощаться жареным мясом и плоским хлебом – остатками ужина. Потом принялись срывать с дерева финики и плескаться в водоеме. А мы, маги, повергшие в прах обитель Ра, беспомощно стояли, не в силах им помешать.
Один из мужчин, широкоплечий и бородатый, очевидно, являлся вожаком. Он с одобрительной ухмылкой наблюдал за недостойным поведением своих воинов, а потом не спеша подошел к нам.
– Ну что ж, слыхал я об этом, но не поверил. Рай посреди пустыни, и охраняют его всего только три щенка.
– Едва ли можно назвать это раем, господин. Скромный шатер, скудная утварь… – заметил я.
Мужчина перевел взгляд на Нефар, обнажив в ухмылке щербатые зубы.
– Любой, кто владеет такой красавицей, не стал бы называть скудным то, чем обладает.
Нефар резко возразила:
– Я не принадлежу ни одному мужчине, погонщик верблюдов. Хорошо бы тебе это запомнить.
Человек с кривыми зубами рассмеялся.
Из водоема раздался визгливый вопль одного из мужчин, бросившегося в воду в развевающейся грязной одежде. Прежде он вылил туда мех вина – нашего вина, с большим риском раздобытого много лун тому назад у одного путешественника. Разлитое вино и песок замутили единственный источник, из которого мы брали воду для питья и умывания.
Мы создали в пустыне фонтан, заставили фрукты вырасти из одного семечка, но в тот момент не знали, как не дать этим нечестивцам все разрушить.
Лицо Акана напряглось. Я знал, что сердце у него в груди сильно колотится, как и у меня, а живот свело судорогой. Но все же он со скукой в голосе, словно каждый вечер нашу стоянку опустошали невоспитанные путешественники и мы привыкли иметь с ними дело, поинтересовался, кивнув в сторону верблюдов:
– Какой груз везете?
Мужчина перевел взгляд с Нефар на Акана, хитро прищурившись.
– А что вам нужно?
– Совсем немного. – Акан искоса посмотрел на нечестивца в пруду, к которому уже присоединились двое товарищей. – Может, мех или два вина.
– У вас есть золото?
– Золота у нас нет. Но есть другие вещи.
– Я слыхал, у вас есть золото.
Мужчина сделал шаг в нашу сторону.
Нефар вдруг пошла вперед и остановилась у ближайшего верблюда.
– Что это такое? Шерсть? Боюсь, не слишком хорошего качества. Надеюсь, вы за нее не переплатили.
Поперек одного из верблюдов, между двумя комковатыми тюками шерстяных одеял, был привязан длинный сверток, завернутый в полотно. Его размер и форма явственно указывали на содержимое, равно как и слабое зловоние, распространению которого не помешали даже сухой ветер и палящая жара. Нефар, сделав вид, что ничего не понимает, дернула за один из ремней и издала негромкий крик, когда полотно упало, открыв взорам застывшее серое лицо мертвеца.
Перед нами предстало уже находящееся в состоянии трупного окоченения тело молодого человека, умершего несколько дней назад. Его столь небрежно закинули на верблюда, что лицо и торс оказались повернутыми в нашу сторону и хорошо различимыми. Пряди темных волос падали ему на глаза, почти вылезшие из орбит. Я рассмотрел желтые и кривые, неправильной формы зубы в ужасном оскале смерти и почувствовал приступ тошноты. Думаю, изданный Нефар вопль ужаса был не совсем притворным. Перед моим внутренним взором мгновенно пронеслись видения тающей плоти и зияющих глазниц, отчего я ощутил внезапную слабость.
Головорезы между тем поняли, что сделала Нефар, и двинулись к нам, яростно вопя, взбаламутив по дороге водоем и вспоров ножами шатер. Подобно вою ветра звучали их голоса.
– Шлюха! Ты осквернила тело моего брата!
На Нефар с ножом бросился краснолицый человек, с губ которого капали слюна и вино, и в то же мгновение с быстротой молнии вперед устремился вожак. Горло краснолицего внезапно обратилось в ухмыляющийся красный рот, и тот вдруг пошатнулся и упал на одно колено. Голова его как бы в нерешительности покачалась на обрубке шеи, на одно крошечное мгновение замерла у левого плеча. Потом он упал вперед, выбросив на песок фонтан крови. Голова, откатившись на пару шагов, остановилась.
Приподняв подол туники, Нефар подалась назад от разлившейся у нее на пути кровавой реки. Щербатый вожак, осклабившись, угрожающе приблизился к ней, поднеся к ее волосам чумазый кулак.
– Его манеры оставляли желать лучшего, – сказал он, – Я тебе понравлюсь больше, обещаю.
Нефар отшатнулась и плюнула ему в лицо.
Бандит рассмеялся и утер слюну.
– Вижу, придется заняться твоим приручением, чтобы ты смогла отправиться в путешествие в нашей компании. Я, пожалуй, позволю моим молодцам объездить тебя, а сам позабавлюсь с двумя твоими мальчишками. И между делом позабочусь о том, чтобы ты успела на это посмотреть.
Я рванулся к Нефар, но тут же был крепко схвачен за волосы: голова моя дернулась назад, я с трудом сдержал вопль. У моего горла возник нож. Краем глаза я заметил, что Акан находится в таком же положении.
Я мог бы вызвать прилив сверхчеловеческой мощи и швырнуть моего обидчика на землю. Я мог бы одним взглядом расплавить лезвие ножа; я мог бы исторгнуть молнию из кончиков пальцев; я мог бы сымитировать звук от походки хищного кота или форму чудовищной змеи, чтобы заставить разбойников скрыться в ночи. Я мог выбирать из дюжины способов – лучший. И действительно, большинство из них в тот момент пронеслись в моей голове, в беспорядке перемешиваясь друг с другом. Горло мне сжало от тоски: я понял, что магия, которая была для меня столь же естественной, как восход и закат солнца, ускользает из моих рук. Мне не удавалось сосредоточиться, не удавалось вспомнить ни одного заклинания. С каждой новой неудачной попыткой я начинал паниковать, и чем дальше, тем сильнее. Ноздри забивал запах горящей плоти, вопли умирающих звучали в унисон с грохотом сердца, я задыхался. Я думал, что взорвусь от разраставшегося внутри меня ужаса.
Они не могли меня убить. Но муки только одного этого мгновения стоили тысячи смертей.
Я в ужасе скосил глаза на Акана, которого удерживали два разбойника, жестоко скрутив ему руки за спиной. На его тунике показалось теперь несколько идеально круглых капель крови от острия ножа, приставленного к его ребрам. Но выражение лица моего товарища оставалось спокойным, взгляд его был прикован к Нефар.
Вожак одной рукой сжимал горло девушки, отчего лицо ее покраснело, а подборок неестественно задрался вверх. Нефар не сопротивлялась, а взгляд ее был прикован к лежавшему на земле безголовому трупу. Со стороны это выглядело ужасно: казалось, девушка испугана до смерти и потому утратила всякое соображение. Но эта сценка предназначалась только для головорезов…
Мои глаза тоже остановились на теле безголового человека, распростертого на земле с раскинутыми руками – словно труп все еще пытался дотянуться до ножа, валявшегося несколько в стороне. Я увидел, что пальцы его начали сжиматься, а колено слегка согнулось, оставляя в песке неглубокий след. Задвигалась вторая нога, вытянулась рука. Мертвое безголовое существо ползло.
Меня передернуло от инстинктивного отвращения, и в то же время я набрал полные легкие воздуха в ожидании веселья. Я смотрел, как безжизненные пальцы сжимают рукоятку ножа, как безголовый труп, пошатываясь, поднимается на колени и, двигаясь прерывисто и неуклюже, встает на ноги.
Мой торжествующий смех потонул в криках и воплях ужаса, зазвучавших со всех сторон. Бандит, державший меня за волосы, вздрогнув, разжал пальцы и попятился назад, разинув рот и дико вытаращив глаза. По моей команде нож вырвался из его руки и оказался в моей. Я услышал доносящиеся из его глотки булькающие звуки – жалкая попытка закричать. Его парализовал ужас, когда я, покрутив острие на кончике вытянутого пальца, одним театральным жестом подбросил оружие в ночное небо, где оно и исчезло.
Ах, этот восторг от сознания того, что тебе все подвластно, эта радость – обыкновенная опьяняющая радость.
Я обернулся и заметил завернутый в полотно труп, привязанный к верблюду. Собрав в кулак все душевные силы и волю, я одним движением кисти отвязал последний ремень, и мертвец съехал на землю, сломав от удара несколько хрупких костей. Пока безголовое чудовище, пробужденное Нефар, пошатываясь, пританцовывало, все расширяя круг, я невидимой ниточкой воли поднял моего молодца на ноги и заставил идти вперед. Его сломанные кости торчали во все стороны, раздувшийся язык высовывался изо рта с кривыми оскаленными зубами. В воздухе теперь сильно запахло верблюжьей мочой и человеческими испражнениями. Безмолвие нарушали лишь произнесенные шепотом ругательства и рыдания: бандиты стояли оцепенев, парализованные собственным страхом.
Вожак пришел в себя первым. Взревев от ярости, он бросился к моему ожившему мертвецу с высоко поднятым ножом. От этого неожиданного наступления моя воля поколебалась, как и воля Нефар, и наши мертвецы свалились на землю, словно куклы с перерезанными ниточками. Но, не успев еще издать вздох удивления, мы услышали новые звуки, напоминающие шум сильного ветра, или грохот океана, или рев огромного огненного столба. То оказался Акан, и мощь его воли вовлекла в волшебство и нас с Нефар: сами того не сознавая, мы отдали ему силу и торжество нашей великолепной магии, ничем не стесненной и многократно усиленной.
Акан все рос и рос – гигант в развеваемых ветром одеждах, с жутковато освещенным лицом. Разбойники закричали, ибо с высоты на них смотрела физиономия мертвеца со спутанными черными волосами и желтозубой ухмылкой. Акан трансформировался в него, а мы, все трое, сделали из обычного мертвого человека монстра огромных размеров, ходячий ужас, который невозможно позабыть. Его тень простиралась чуть ли не до горизонта, а когда он рычал, содрогалась земля.
В панике спасаясь бегством, бандиты натыкались друг на друга. Верблюды, которых они не смогли поймать и оседлать, с мычанием разбежались по пустыне. Потом в течение недель мы находили остатки их груза – наверняка краденые товары – разбросанными по пустыне во всех направлениях. Мы отменили иллюзию только после того, как в ночном воздухе замерли последние отзвуки поспешного бегства головорезов. Ужас и благоговение в глазах скрывающихся во мраке разбойников убедили нас в том, что они сюда никогда не вернутся.
Мы упали на землю посреди остатков истоптанного оазиса. Два мертвеца – все, что осталось от вторжения внешнего мира. Очень долго мы просто смотрели друг на друга, с трудом переводя дух после испытанного напряжения и не переставая удивляться тому, что совершили. Мы создали грандиозную и великолепную магию. Соединив энергии, мы вызвали к жизни потрясающую иллюзию, мы спаслись, никому не навредив. Мы не навлекли на себя великий гнев, мир не разрушился в огне, гробницы фараонов не открылись, чтобы нас поглотить. Мы сдержали сверхъестественные силы. Мы совершили великое чудо и сделали это идеально. Мы полностью контролировали ситуацию.
Я выпалил на одном дыхании:
– Вы это видели? Видели, что мы сделали?
И в тот же момент Акан прошептал:
– Мы были великолепны! Вы это почувствовали? Неужели вы не сознаете этого до сих пор?
А Нефар выдохнула:
– Мы это совершили! Мы стали лучше, чем прежде, сильнее, чем прежде! Мы это совершили!
И потом мы засмеялись и заговорили, перемешивая слова с восклицаниями, протягивая друг к другу руки, обнимая за плечи. Мы чувствовали, как пляшут вокруг нас искры восторга и в воздухе пахнет жженым медом – то благоухали кусочки оставшейся магии. Я сказал, крепко держа за руки Акана и Нефар:
– Вы понимаете, что это значит?
Глаза Нефар светились далеким лунным сиянием, когда она обронила:
– Нам больше не надо прятаться!
И Акан добавил приглушенным от изумления голосом:
– И не надо бояться. Мы можем идти, куда захотим, стать тем, кем пожелаем. Мы можем защитить друг друга даже от жрецов. Нам, разумеется, надо вести себя осторожно, но…
– Но мы вольны уйти отсюда! – воскликнула Нефар, обвив одной рукой мою шею, а другой – шею Акана и притягивая нас к себе. Мы засмеялись над ее глупостью, когда она снова выкрикнула высоким голосом, улетевшим в небо пустыни: – Мы свободны!
– Мы – волшебники! – откликнулся я.
– Мы непобедимы! – закричал Акан.
Я обхватил их руками. В нас бурлила магия неподдельной радости: подобно кипящему маслу в котле, она выплескивалась в ночное небо и заряжала каждую его частицу нашим восторгом. Я крепко поцеловал Нефар в губы, потом то же самое сделал Акан. Мы пробовали на вкус смех на кончиках языков друг друга, вбирали в себя хмельное дыхание. То, что произошло с нами потом, было, полагаю, столь же неизбежным, как восход солнца или заход луны. И все же это настолько нас ошеломило, вызвало такое искреннее, всепоглощающее изумление, что нас, совершенно захваченных происходящим, унесло на вздымающейся волне растущей жизненной силы, как обломки корабля – штормом.
Полагаю, на каком‑то уровне мы всегда отдавали себе отчет в том, что наша сила подпитывается сексуальной энергией, кинетическим равновесием двух мужских начал и одного животворного женского. Способность извлечь и обратить эту энергию вовне стало основой нашей великой магии, семенем жизни, крошечной частичкой, вокруг которой обращалось все.
Добавив ее к точно подобранным элементам, в точно определенной атмосфере и в точно заданное время, мы могли получить взрыв энергии, масштабов которого до конца и не осознавали. Но взять эту энергию и обратить ее внутрь, испробовать ее в дыхании товарищей и почувствовать на ощупь, упиваться ею, купаться в ней и дать выплеснуться на нас волнами и потоками чувственного удовольствия… Ах, это оказалось такое восхитительное и чистое ощущение, какого мы до той ночи даже представить себе не могли.
Нас влекло нечто большее, чем чувственность, ее квинтэссенция, ее существо. Это походило на сны, в которых я занимался с Нефар любовью, но сны, оживленные энергией Акана. Это была Нефар, моя обожаемая возлюбленная, сущность женской силы, и одновременно Акан.
Я ощущал их каждой порой тела: нежную порывистость Нефар и медовый мускусный запах Акана. Я чувствовал их, поглощал каждой клеточкой, я слышал их – мысли, дыхание, приглушенный шепот наслаждения, которые кружились в моей голове, подобно ласковому ветерку. Я стал ими, они – мной. Так возник союз столь совершенный, удивительный и неизменный, что слово «наслаждение» теряло свой смысл. Я сразу понял, почему мужчины и женщины принуждены вступать в плотские контакты, отчаянно и непрерывно ища облегчения от тревожного чувства пустоты, с которым они рождаются на свет, ибо тревога существует ради этого момента, пустота – ради этого завершения. Ах, почему же мы не догадались об этом раньше?
Нефар, Нефар. Она являлась связующим звеном и средоточием всего. Она соединила нас, подвела к чуду. Мы с Аканом стали музыкальным фоном, она – мелодией. Она заполняла меня – сердце, душу и разум. И, поскольку я познал этот момент, ни одна моя частичка теперь уже не могла быть совершенной без нее.
Никакое физическое единение не в состоянии даже сравниться с той энергией, которая бушевала меж нами, с той, которую мы дарили друг другу и в то же время исступленно поглощали жадными глотками. Ни один мужчина и ни одна женщина даже в кульминационный момент самого идеального соединения не сумели бы и приблизиться к тому, что мы тогда испытали. Но происшедшее между нами оставалось абстрактно сексуальным. Это чувство выходило за пределы физического, даже – психического, наслаждение, нарастающее по экспоненте и разрушающее в конце концов собственные границы. Мы сливались друг с другом, мужское начало с женским, мужское с мужским, омываемые горячими белыми волнами неслыханных возможностей, мы испытывали удовлетворение, растворяясь друг в друге и становясь в процессе этого чем‑то совершенно новым. Хвост змеи в ее пасти; божественное проникает в земное. Я плакал при мысли о незначащих контактах с женщинами, которые случались у меня до того момента, а сейчас я рыдаю, вспоминая то, как мы, совершенные в своей невинности, превращались в одно существо.
И при этом мы соприкасались лишь кончиками пальцев.
Полагаю, в какой‑то момент мне следовало догадаться о том, что Акан тоже испытывает чувства, которые вызывала во мне Нефар: беспомощное и безусловное обожание, удивительную всепоглощающую радость. Но я никогда об этом не думал. Честное слово, не думал.
И даже когда необходимая для поддержания этого союза энергия начала иссякать и мы медленно, неохотно возвращались каждый в свое сознание, печаль не отравила нам души, их не пронзило чувство утраты. Мы трое, рожденные от разных матерей, отныне никогда не станем существовать по отдельности. Внутри меня осталась частичка каждого из них, а им подарена лучшая часть меня. Мы уснули, крепко обнявшись, витая в снах друг друга, и пробудились бесстрашными, исполненными радости, которая многократно умножала наши силы.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Иногда я думаю, что мои воспоминания о нашем пребывании в Фивах не что иное, как пожелавшая стать реальностью мечта. Безусловно, на земле никогда не могли бы настать столь безупречные времена. Хотя, наверное, абсолютное совершенство происходившего тогда являлось компенсацией Великой Природы, хотя и незначительной, за блаженство загробной жизни, которой мы лишились.
Мы наняли роскошный дом в процветающем рыночном центре неподалеку от Луксора, с пышным садом, где мы держали дрессированных обезьян и ручного жирафа. Среди зелени сверкали водоемы, выложенные лазуритом, и фонтаны, благоухающие экзотическими ароматами. Наш дом был трехэтажным, как большинство богатых домов того времени, с мраморными полами и резными кушетками из черного дерева, задрапированными шелками и шкурами животных. Мы держали несколько дюжин слуг – и не потому, что в них нуждались, а решив взять на себя обязательство дать кров и работу тем, кому меньше повезло в жизни.
Мы раздобыли необходимое сырье для превращения обычных металлов в золото и производили его в достаточном количестве, но у нас не возникало искушения чрезмерно увлекаться этим утомительным процессом, отнимавшим много времени. Мы пользовались прогрессивными приспособлениями для вентиляции и охлаждения воздуха, которые использовались в обители Ра, и с их помощью поддерживали прохладу жарким летом и приятное тепло, когда начинали дуть ледяные ветры. Соединяя навоз с коровьей кровью и некоторыми другими обычными материалами, мы добивались того, что дыни в нашем саду за несколько недель вырастали до размера валунов. Слуги только дивились плодам нашего волшебства. По сути дела, во время пребывания в Фивах мы очень мало занимались настоящей магией. Мы были слишком поглощены тем, что открывали новое друг в друге, упивались вновь обретенной свободой и жизнью, которую сами себе создали, – об этом мы даже и не мечтали в обители Ра.
Для нас чудесным приключением становилось даже посещение рынка. Как увлекательно смотреть на плывущие по Нилу огромные, похожие на доисторических чудовищ баржи, груженные экзотическими товарами, с темными от загара, грубыми рабами на борту или барки богачей с изысканной резьбой, украшенные позолотой и инкрустациями из бирюзы, с шелковыми занавесями, колеблемыми ветерком; выбирать или отвергать товары крикливых и настырных уличных торговцев; бросать монеты грязным ребятишкам, вдыхая пыль, людской пот и зловоние улиц. Мы испытывали это, пропуская все через волшебную призму нашего тройственного союза, и все это очаровывало нас.
Мне бы не хотелось, чтобы вы составили себе чересчур возвышенное представление о Фивах тех времен. Правда заключается в том, что, хотя этому грандиозному городу на берегах Нила были присущи некоторые запоминающиеся, даже прелестные черты и мы, безусловно, вели более привилегированную жизнь, чем большинство его жителей, в целом он не произвел на меня большого впечатления. Мне нравился наш сад, и огромные прохладные мраморные залы особняка, и пиршества с танцовщицами, акробатами и непристойной пантомимой. Но я с трудом выносил голоса ссорящихся людей и звуки насилия, в летние вечера проникавшие к нам сквозь шторы, подобно пыли, меня печалили сидящие у ворот нищие и искалеченные голодные дети с большими печальными глазами, слоняющиеся по базарной площади. Я испытывал раздражение, обоняя доносящийся с улиц смрад гниения, слыша крики подвергаемого наказанию раба или рев осла, избиваемого до смерти за отказ везти слишком тяжелый груз.
Но по большей части нам удавалось отгородиться от неугодного мира и создать собственный рай на отведенном участке земли, а также в наших душах.
Время от времени мы приводили домой юную девушку со сверкающими очами или красивого гибкого мальчика, чтобы угостить их ужином с вином, потанцевать и заняться любовью. В этой незамысловатости тоже заключалось особое волшебство, вызывавшее восхищение тем, как исполняются наши простые желания. Мы были по‑своему гедонистами, но даже это расточительное потворство слабостям имело привкус невинности, изумления.
Боюсь, мне не найти слов для описания мощи и великолепия нашего единения, ибо все, что я могу выразить, не более чем бледная тень его. Представьте: вот кто‑то обнажил и заставил страдать самую потаенную, самую тоскующую сердцевину человеческой души, заставил ее биться и истекать кровью в страстном желании обрести утраченное… А теперь вообразите, что все части встают на место, словно отделенные друг от друга кусочки магнита, неумолимо стремящиеся соединиться. И попробуйте ощутить всплеск радости, волну лучезарного восторга, взрыв энергии, исторгаемые измученной душой, вновь обретающей целостность.
Как видите, когда я пытаюсь это описать, мои слова всякий раз облекаются в форму мирской гиперболы любовников, и – о да – мы были сильно, безумно влюблены друг в друга. Но не являлись любовниками. Секс оставался приятным времяпрепровождением, в котором мы себе не отказывали, но никогда не занимались им друг с другом.
И если я скажу вам сейчас, что в глубине души не жаждал союза, который повторил бы во плоти то, что мы познали вовне, назовите меня последним лжецом. Я был молодым человеком, полным вожделения и восторга от сознания собственной силы. Меня опьяняла радость жизни, вечное чудо, которое мы трое открыли друг в друге. Я не сильно отличался от прочих юношей и безумно жаждал одну девушку.
Не знаю, когда это началось. Возможно, с того дня, как она обратила на меня свою волю, удвоив мои силы, возможно, с той ночи, когда я бросился спасать ее от огня и сам погрузился в яму, считая свою жизнь потерянной, если не уберегу ее от боли. Знаю только, что к тому времени, как мы открыли экстаз, который испытывали втроем в духовном единении, я жаждал большего.
Я стыдился того, что в самом потаенном уголке души хотел слияния с одной, а не двумя.
И все же чувства стыда и вины, а также необходимость держать все в секрете лишь усиливали мое желание, и порой тайна вспыхивала на моем лице яркими красными пятнами, выдавая меня перед всеми. Каждая женщина, с которой я ложился, имела лицо Нефар. Каждый сон, проносившийся в моем убаюканном сознании, напоминал о том, как она мне нужна. Мне вряд ли удалось бы выиграть битву с собственными распаленными желаниями.
Выпадали дни удачнее прочих, и в основном наши отношения во внешних проявлениях оставались такими, как обычно. Нефар заставляла меня смеяться и одновременно раздражала, как и всегда; Акан, как водится, озадачивал, подстегивая мое любопытство, и вызывал благоговейное восхищение. И оба обращались за решениями и урегулированием конфликтов, доверяя мне роль практического лидера. Но жили мы ради того момента, когда происходило наше тайное единение: прикосновения, ласка дыхания, теплый нежный прилив перемешивающихся сущностей, заполняющий пустоту внутри каждого из нас, прорывающийся через наши вены, артерии, корпускулы, клетки и нейроны, наполняющий нас энергией, волшебством, восхитительной, головокружительной уверенностью в том, что вместе мы способны прикоснуться к лику Вселенной. Но даже в исступлении общего наслаждения и после, долго не приходя в себя, я чувствовал, как меня пронзает крошечное жало жадности. Внутри меня оставалась потаенная часть, не затронутая тем, что мы испытывали втроем, и жаждущая познать доступное только двоим. Я хотел Нефар для себя. Я хотел волшебства для нас одних. Я желал обладать и упиваться этим обладанием. В этом заключается природа мужчин и женщин, и она такова испокон века.
Но все‑таки моя любовь к Акану и боязнь потерять все, что нас связывало, укрепляли мою решимость сдержать свои инстинкты. И, полагаю, я смог бы в этом преуспеть на самом деле, если бы Нефар не пришла ко мне сама.
Мы часто оставались в доме одни. Акан со страстью обследовал храм в Карнаке, пытаясь отыскать копии рукописей, о которых говорил старик из пустыни. Он целыми днями придумывал костюмы и имиджи, которые помогли бы ему войти в доверие к жрецам, он прокрадывался в потайные помещения храма, прячась за щитом невидимости, он изобретал эликсиры истины и колдовские заклинания. В конце концов он раскопал некую информацию, заставлявшую поверить в то, что эти рукописи действительно существуют и что он близок к их обнаружению. Одно время мы с Нефар помогали ему в его начинаниях: особенно нравилось нам проникать в огромную крепость Карнака, доказывая себе, что наша магия превосходит представления господствующих там жрецов. Но тщетность поисков скоро нам наскучила. Я начал сомневаться, что хоть когда‑то верил словам того странного старого волшебника из пустыни.
Итак, Акан почти каждый день в одиночку ходил в храм, а мы с Нефар тешили себя неспешными делами. Она занималась разработкой формулы для увеличения урожая гибридных фруктов в нашем саду, я наблюдал за ней, но при этом был полон решимости сделать все необходимое, чтобы не дать волю фантазиям на ее счет.
Она натолкнулась на меня в маленьком уединенном садике, где я дремал в вечерней тени, вслушиваясь в журчание центрального фонтана с выложенной плитками чашей и гудение пчел. Одна прислужница втирала мне в ступни масло, а две другие усердно работали опахалами. Хлопнув в ладоши, Нефар отослала их прочь, а я поднялся с недовольной гримасой, жалея, что она застала меня не за работой.
– Не обязательно вести себя так резко, – с раздражением сказал я. – Какая муха тебя укусила?
Она уселась на приподнятый край чаши фонтана, опустив пальцы в воду. В тот день она надела светлое платье, искусно подвязанное, чтобы подчеркнуть груди и полные округлые бедра. Когда Нефар села, на скрещенных коленях разошлись изящные складки. Знала ли она, до чего красива? Имела ли она представление, какое удовольствие просто смотреть на нее?
Она обронила:
– Ты никогда не задумывался над тем, каково наше предназначение?
Я испытывал сильное смущение из‑за того, что меня поймали дремлющим в тени, и ответил излишне кратко:
– Нет.
Она нетерпеливо махнула рукой.
– Ах, я не спрашиваю, чем ты занимаешься сегодня или станешь заниматься завтра. Я не имею в виду выращивание фруктов, превращение металлов или разыскивание этих книг, которым так поглощен Акан.
– Глупое занятие, – заметил я, немного успокоившись, когда понял, что ее критика направлена не на меня. – Ведь даже если рукописи существуют, какой ему от этого прок? Вряд ли жрецы позволят ему выйти оттуда с единственными существующими копиями древних текстов под мышкой. Кроме того, зачем нам пыльные труды, если мы втроем способны создать больше магии, чем было когда‑либо описано?
Ее гримаска выражала снисходительность и одновременно протест.
– Вот видишь? Именно это я имела в виду. У тебя нет честолюбия.
Когда тебя обвиняет в отсутствии честолюбия женщина, восхищения которой добиваешься больше всего на свете, это обидно, но не смертельно, однако в тот момент я думал иначе. Находясь под гнетом собственных мыслей, я выговорил напряженным и мрачным голосом:
– У меня есть честолюбие. Ты прикоснулась к моей душе и знаешь это не хуже меня. Мои амбиции заключаются в том, чтобы выполнить предназначение, данное нам в обители Ра. Преуспеть в магии и использовать знания для поддержания гармонии.
– Стать советником правителя и жить рядом с фараоном, – тихо сказала она с улыбкой. – Ты ведь настоящий мужчина, Хэн, верно?
Ах, какой неописуемый восторг я испытал, услышав из ее уст обращенное ко мне слово «мужчина»!
– Думаю, что, во всяком случае, пытаюсь им быть, – ответил я.
Ею завладела настойчивая мысль – это ясно читалось в сияющих глазах.
– Но оставаться просто хорошим – хорошим практикующим магом, студентом или человеком – удел обыкновенных людей, Хэн. Разве ты никогда не задумывался, разве тебя не мучает по ночам вопрос: какое у нас троих предназначение? Вряд ли нам случайно достался этот дар. Должна существовать какая‑то причина того, что мы соединились.
– Вероятно, причина в самой жизни, – откликнулся я, не подумав. – Может, замысел заключается в том, что мы просто нашли друг друга и стали неразлучны.
Хотя я знал, что она говорит о нас троих, но, отвечая, думал лишь о ней и о себе.
Она покачала головой, и мне показалось, что этот жест выражает сожаление.
– И самый обыкновенный человек появляется на свет не бесцельно – даже если его предназначение состоит только в том, чтобы встретить другого обыкновенного человека, вступить с ним в брак и произвести потомство. Мы предназначены для большего.
Почти не отдавая себе отчета в том, что делаю, я подошел к ней, сел рядом, взял ее за руку и хрипло спросил:
– Почему? Почему нам мало любить, жениться и иметь детей?
Она заглянула в мои глаза, и я увидел там понимание, а не удивление. Утешение и нежность. Когда она поднесла к моему лицу руки и погладила меня, сердце мое сильнее застучало в груди, а душа воспарила. Между нами протянулась вечность бессловесного общения: все, что я хотел, но не мог ей сказать, все, что я хотел от нее услышать, но не смел.
– Хэн, – прошептала она наконец. Она пробежала пальцами по моим губам, и я легонько их поцеловал. – Если бы ты сказал мне эти слова раньше.
– Тогда мы были детьми.
– А я обожала тебя с детства. Ты разве этого не знал?
Я лишь покачал головой. Мне стало плохо от собственной непомерной глупости.
В ее глазах читалось так много: танцующие огоньки и тени, надежда и мрак – манящие к себе и отпугивающие. Я едва мог смотреть в эти глаза – сильные эмоции они во мне пробуждали. Я целовал ее веки, упиваясь ароматом ее дыхания. Я целовал ее шею и груди, мягкие теплые холмики, одетые в шелк.
– Позволь мне стать твоим любовником, – шептал я.
Она запустила пальцы мне в волосы. Она струилась в моих объятиях, как жидкость, перетекающая в мое существо. Поцеловав в шею, она прижала губы к моему виску.
– Он сказал, что в конце концов останутся только двое, – пробормотала она.
– Кто «он»? – спросил я, не слишком интересуясь ответом.
Она нежно зажала мое лицо в ладонях, заставив посмотреть себе в глаза. И обронила:
– Но не сейчас.
Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание.
– Послушай меня, Хэн. – Она сильнее прижала кончики пальцев к моей голове, словно не давая мне соскользнуть в бездну разочарования и печали. – Мы втроем обладаем силой, дотоле не известной миру. Неужели ты все разрушишь, прежде чем мы узнаем, что из этого получится?
Я опустил глаза, и каждая мышца моего тела отяжелела под гнетом истины, давно мне известной.
– Нельзя предавать Акана, – сказал я, ибо это было для меня самым главным.
Она прикоснулась губами к моей щеке, помедлив, словно то был последний вздох замирающего благословения.
– Ах, Хэн, любимый. Если что‑то предопределено, это не предательство.
Я взглянул на Нефар: ее глаза светились лучезарной нежностью и решимостью.
– Нам суждено быть вместе. Наше время еще придет. А пока нам предстоит совершить что‑то втроем. Для предназначения, которое нам суждено исполнить. Есть повод. Есть цель. И мы станем к ней стремиться, чтобы скорее достичь.
– Да, – выдохнул я.
Сердце мое захлестнула волна радости, обещание счастья, ибо я услышал лишь «нам суждено быть вместе».
Улыбнувшись, она прикоснулась к моим губам легким поцелуем.
И тут я услышал шаги.
Причин чувствовать себя виноватым вроде бы не находилось. Мы с Нефар часто обнимались, как и с Аканом, но в тот момент я понял по его глазам: он знает, что эта нежность другого рода. Он попытался не подать виду, а мы, стараясь скрыть смущение под маской небрежности, отодвинулись друг от друга.
– Ну и как продвигаются поиски? – спросил я.
Акан направился к столу под сенью пальмы, на котором стоял графин с фруктовым нектаром, и налил себе чашу.
– Книги не там. Их перевезли, – сказал он.
Нефар поднялась с выражением искренней озабоченности на лице и подошла к нему. В приливе сочувствия к другу мое настроение тоже упало.
– Ты уверен?
– Я применил заклинание правды к одному человеку, который их видел.
Произнося это, Акан старался не смотреть нам в глаза.
– Возможно, храм в Луксоре, – предположил я.
– Мы поможем тебе в поисках, – пообещала Нефар.
Акан перевел с меня на Нефар быстрый взгляд, и я разглядел в нем и вопрос, и обиду, и неуверенность. Я уже не сомневался в том, что он видел или почувствовал больше, чем нам хотелось бы. В горле у меня застрял комок.
Потом Акан улыбнулся и, прихлебывая нектар, согласился:
–  Да. Возможно, Луксор.
На мгновение мне показалось, что все будет хорошо. Или, по крайней мере, в это очень хотелось верить.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В последующие недели наша совместная жизнь во многих отношениях стала легче и свободней, чем когда бы то ни было со времени нашего прибытия в Фивы. Теперь, когда тайна раскрылась, мне легче стало справляться с неослабевающей страстью к Нефар. Я жил в предвкушении «нашего времени»… Всматриваясь в глаза Акана, я не находил в них упрека и стал даже думать, что он ничего не заподозрил, а если и приметил нечто необычное, то не держит на нас зла. Казалось, мы можем продолжить совместное существование в постоянном довольстве и обратить внимание на более важные вещи.
Акан приходил домой из храма в Луксоре рассерженным и раздраженным, произнося гневные речи о невежестве жрецов, которым дана возможность просвещать и развивать, а вместо этого они управляют простым народом с помощью глупых сказок о каменных богах, требующих даров в виде пищи, золота и одежды из тонкого полотна, которыми жрецы, разумеется, пользуются. Я нашел эту схему достаточно хитроумной, поскольку она обеспечивала экономическую базу целых городов: там чернорабочие и мастеровые занимались изготовлением изображений душ несуществующих богов, прядением одежды для них, моделированием украшений для их убранства, выращиванием зерна для их пропитания. Все это, разумеется, обеспечивало касту жрецов, посвятивших жизни удовлетворению потребностей сверхъестественных созданий, существующих лишь в воображении суеверного народа. Вопиющее пренебрежение принципами гармонии и равновесия, преподанными нам в обители Ра, не приводило меня в ярость, как Акана, хотя я тоже недоумевал, как и он, зачем Верховным жрецам понадобилось сочинять запутанные небылицы, если гораздо лучше им послужили бы проявления настоящей магии. Нефар беспокоило лишь то, что Акан проводит в храмах чересчур много времени, поскольку, хотя мы теперь и полагали, что в случае необходимости сможем защититься от жрецов, нам не хотелось бы их провоцировать.
И вот в чем заключалось, пожалуй, самое удивительное. Чем дольше мы находились в Фивах, тем больше убеждались, что нас никто не разыскивает, никто не знает о наших преступлениях, никто, в сущности, не слышал о разрушении обители Ра. Когда наконец мы достаточно осмелели, чтобы намеками, а потом и достаточно открыто задавать вопросы о великом храме в пустыне под названием обитель Ра, куда отправлялись для обучения могущественные жрецы и маги, то даже наши самые образованные знакомые отделывались лишь непонимающими взглядами. Постепенно до нас стало доходить: обитель Ра являлась тайной даже более тщательно охраняемой, чем мы предполагали. А если никто не знал о ее существовании, то никто не мог знать и о ее гибели.
Это, конечно, пробуждало в наших душах беспокойство по поводу встречи со старым магом. И хотя мы не говорили событиях в пустыне, мы и не забывали о них. Зная, что где‑то живет по крайней мере один человек, которому известно о гибели обители Ра, мы не могли себя чувствовать в полной безопасности.
Акан не нашел в луксорском храме никаких следов рукописей, а также никого, кто знал бы о них. Чем настойчивее мы искали, тем больше убеждались в том, что никто не имеет ни малейшего представления о знании обители Ра.
Правда, могло случиться так, что после разрушения обители Ра кто‑то совершил заклятие памяти. Мы слышали о таких вещах, но никогда не сталкивались с результатами. Впрочем, более на правду походило то, что облеченные безмерной властью верховные жрецы и маги вовсе не обучались в обители Ра. Но являлись ли они обычными притворщиками, невежественными самозванцами, на взгляд человека, овладевшего всеми премудростями практической магии? И если так, то каким же образом приобрели они такой политический вес, позволявший им, как говорили, управлять самим фараоном? На протяжении долгих месяцев нас преследовали эти вопросы и возможные ответы на них. А потом, в одно мгновение, все усвоенные нами знания и навыки, приобретенные после того, как мы покинули обитель Ра, сложились в картину удивительной ясности и сияющей простоты, и мы увидели, что в ней отразилось не что иное, как наша неизбежная судьба.

На тридцать восьмом году правления старый фараон отошел в иной мир, оставив под властью своего сына Аменхотепа IV два царства Египта. Наше пристрастие к пышным зрелищам и празднествам, не поощрявшееся в обители Ра, выгнало нас на улицы вместе с народом, собравшимся, чтобы поглазеть на коронационный парад – грандиозный спектакль с участием позолоченных колесниц, экзотических животных и полуголых танцовщиков, показывающих невообразимые акробатические номера с горящими факелами и мечами, украшенными драгоценными камнями. Мы смеялись и плясали вместе с толпой и даже смогли мельком увидеть нового фараона, хилого юнца в богато изукрашенной золотой тиаре, казавшейся на нем несоразмерно большой. Новый властитель произвел на народ большое впечатление тем, что стоял в передней части колесницы и сам правил лошадями.
Подготавливая дорогу для появления нового божества Египта, от каждого храма шла процессия жрецов, сопровождавшая менее значительных богов или, скорее, переодетых людей, облаченных в тщательно продуманные одеяния, украшенные священными драгоценными каменьями. Этих идолов толпы несли на носилках, или они ехали в высоких колесницах вместе со жрецами‑охранниками. Время от времени несколько человек низкого звания бросались вперед, пытаясь попросить богов о милости, сделать подношение или задать не терпящий отлагательства вопрос.
Мы стояли в первых рядах зрителей, завоевав эту позицию благодаря изысканности одеяний и агрессивности наших слуг, удерживающих натиск немытой толпы громкими голосами и поднятыми кулаками. В отличие от прочих аристократов мы намеревались остаться в городе лишь на час или два и потому не приказывали ставить кресла и столы с яствами, за которыми и полагалось наблюдать за празднеством в течение всего долгого дня. Завидев процессию, несущую бога Амона, мы окончательно заскучали и решили отправиться домой, когда вдруг мимо нас из задних рядов толпы на улицу выскочил какой‑то ребенок.
Тощий и голый, как многие крестьянские дети в Фивах, он выглядел бесконечно несчастным. Я заметил, когда он проковылял мимо, что у него только один глаз. В руках мальчишка держал нитку голубых бус – без сомнения, подношение богу – и выкрикивал что‑то высоким тонким голосом.
Я не прислушивался к тому, что он говорил. Мы с Нефар в тот момент смеялись над каким‑то сухим замечанием, отпущенным не то ею, не то мной в адрес нового правителя, когда услыхали вопли ребенка, а потом крики ужаса взрослых.
Акан, оглянувшись на процессию, первым увидел, что происходит. Побледнев, он бросился на улицу. Мы с Нефар последовали за ним, почти догадываясь, что нас там ждет.
Богато украшенная повозка, на которой везли бога Амона, остановилась на улице. Жрецы растерялись: некоторые пытались оттеснить народ, а другие удерживали вышедших из повиновения лошадей, чьи золотые и серебряные плюмажи плясали в солнечных лучах, когда животные трясли головами и всхрапывали. Один из жрецов пытался подвинуть повозку назад, другой дергал уздечки, заставляя лошадей продолжить движение… Мальчик истошно кричал: его нога попала под переднее колесо. Земля начала уже окрашиваться темной кровью. Копыта лошадей топтали рассыпавшиеся по земле голубые бусины.
Какая‑то женщина с воплем выбежала вперед и бросилась к скорчившемуся ребенку.
– Забирайся наверх! Забирайся! – послышался чей‑то голос.
А потом другой:
– Как ты смеешь останавливать процессию бога!
Двое жрецов кинулись вперед, проклиная женщину. Один стал поднимать ее на ноги, и, когда она попыталась вырваться, бешено борясь за сына, другой огрел ее кнутом. Повозка накренилась, и жрец рывком освободил ребенка, отбрасывая его с дороги, словно сломанную куклу. Мальчик обмяк, и тело его со стороны выглядело как бесформенная груда костей, а кожа приобрела пепельный цвет. Рыдания постепенно перешли в судорожные всхлипывания. Его ступня висела на нескольких клочках испачканной землей плоти. Из обрубка струей била кровь.
С громкими причитаниями мать подхватила ребенка на руки, а процессия двинулась дальше, и зрители стали отворачиваться от неприятной сцены, отходя от несчастной женщины. Признаюсь, когда я увидел жалкие остатки изжеванной ступни и то, как жизнь мальчика вытекает из тощего тельца потоками крови, меня замутило и я отвернулся. Акан, на которого обычно маленькие жизненные трагедии воздействовали более глубоко, заметался с искаженным от ярости и ужаса лицом, следя за продвижением повозки с богом. Я коснулся руки Нефар, призывая ее уйти, но она внезапно развернулась, протиснулась через толпу и опустилась на колени рядом с горюющей матерью.
Много раз за грядущие столетия я стану воскрешать эту сцену в памяти, вспоминая, что именно Нефар подбежала к ребенку. Акан вычислил только причину, я осознал лишь безнадежность, а Нефар увидела ребенка…
Она закричала, требуя воды, потом сняла полотняный пояс, чтобы перевязать ногу и уменьшить кровотечение. Оглядевшись по сторонам, я наконец заметил человека с дорожным мехом воды и, отобрав у него емкость, бросился к Нефар.
– Побыстрее, – сказала она, ополоснув рану водой.
Ребенок потерял сознание от боли и потери крови, кожа его стала холодной. Мать принялась качать сына, ее причитания отдавались в моих ушах, как крики диких птиц.
Акан опустился на колени рядом с нами, сгребая пропитанную кровью землю, в то время как я подливал воду, пока не получилась густая масса.
– У тебя есть сера? – спросил он Нефар.
Порывшись в сумочке, она нашла немного порошка, завернутого в пузырь. Я достал из коробки кремневой гальки и немного всыпал в смесь. Вокруг собрались зеваки, глазеющие на нас с любопытством и переговаривающиеся между собой. Но когда Нефар принялась заталкивать смесь крови с грязью в обрубок ноги, мать пронзительно закричала, пытаясь вырвать мальчика у нас из рук.
– Оставьте его в покое, уходите отсюда! Мой мальчик! Сын мой! Вы его убили! Убили!
Толпа тревожно заволновалась, ища, на ком можно выместить гнев и страх. Нефар, Акан и я могли послужить вполне подходящими мишенями. Я быстро приблизился к женщине, заглянул в ее мокрое от слез лицо и прикоснулся испачканным пальцем ко лбу, мысленно проникая в ее сознание.
– Все хорошо, мать, – тихо проговорил я. – Бояться нечего. Сейчас тебе станет лучше.
Лицо ее разгладилось, глаза приняли спокойное выражение, слезы высохли. Прижав голову сына к груди, она спокойно наблюдала, как Нефар продолжает облеплять израненную плоть грязью.
Когда наконец ступня была прилеплена на место и заключена в форму из этой смеси, Нефар одной рукой взяла за пальцы меня, а другой – Акана. Наши глаза встретились. Я понимал, что она видит и мое сомнение, и неуверенность Акана.
Но она прошептала:
– Мы сможем это сделать.
В одиночку никто из нас не сумел бы совершить исцеление серьезно раненного человека. Но когда мощь каждого из нас начала перетекать в другого, воля – соединяться, а сила – удваиваться и утраиваться, в пострадавшего ребенка и его рану устремились потоки энергии – положительное перетекало в отрицательное, вакуум потребности засасывал жизнь в пустоту. Я почувствовал, как от наших соединенных пальцев по моему телу волной прошел прилив лихорадочного жара, а затем так же быстро схлынул, вызвав во мне озноб и тошноту. Перед глазами заплясали круги, зрение мгновенно затуманилось, воздух, ставший сухим и горьким, начал колоть язык. Остаточная энергия медленно рассеялась, и я почувствовал, что ко мне возвращаются силы. Я заморгал, силясь разглядеть что‑либо. Ладони мои выскользнули из рук Нефар и Акана.
Грязевая форма на ноге мальчика подсохла и начала растрескиваться. Я увидел, как она отваливается кусками, обнажая полностью сросшуюся стопу и лодыжку там, где недавно висели лишь искромсанная плоть и раздробленные кости. Ребенок зашевелился и застонал.
Взглянув на Акана и Нефар, я увидел в их глазах отражение собственного ликования.
Со всех сторон слышался благоговейный шепот, то и дело звучали слова «магия» и «среди нас ходят боги!»
Люди отступили назад, с почтительностью образуя вокруг нас широкий круг.
Мы могли бы тотчас же спокойно уйти, разве поклонились бы пару раз, оставив невольных зрителей сколько угодно восхищаться нами. Но тут я заметил краешком глаза белые, отороченные золотом одежды жреца, который протолкался в кружок и проревел:
– Уходите отсюда. Назад, я сказал!
Он остановился перед нами, держа руку на кошельке и сердито глядя на сонно хныкавшего мальчишку, вцепившегося в колени матери.
– Что это? – грозно спросил он. – Мне сказали, тут умер ребенок, и я пришел, чтобы выплатить компенсацию семье. Восшествие фараона на престол не должно замарать подобное происшествие – боги будут недовольны.
Акан вскочил на ноги, его щеки залились темным румянцем. Я попытался его остановить, но опоздал.
– И во сколько же теперь оценивает великий Амон жизнь ребенка? Сколько детей позволяет убить золото в вашем кошельке?
Жрец перевел взгляд с Акана на мать. Его глаза выражали насмешку.
– Что за трюки? Никакой раны нет. Ты надеешься обмануть храм?
– Нет! – выдохнула мать, прижимая к себе ребенка. – Его исцелили – он умирал, ступня была почти оторвана от ноги, вокруг хлестала кровь – а сейчас, посмотрите, нога срослась!
Кто‑то еще выкрикнул:
– Это правда! Они – могущественные маги, великие целители!
Послышался другой голос:
– Среди нас появились боги, они снизошли к нам со своей милостью!
Толпа напирала на нас, люди толкались, пытаясь к нам прикоснуться. Некоторые упали на колени, другие в благоговении протягивали руки. Жрец, прищурившись, смотрел на Акана, потом скользнул взглядом по Нефар и мне. Мы медленно поднялись на ноги.
– Что происходит? – выспрашивал жрец. – Вы целители? Почему не одеты подобающе и не служите при храме? Как вас зовут?
Я ответил, наклонив голову со всем доступным мне смирением:
– Мы не стоим вашего внимания.
Но из толпы снова послышались крики:
– Боги! Собственными глазами видел это! Дитя было разорвано на части, а они его оживили! Исцелили его плоть за считанные мгновения, пока мы смотрели. Тут нет никакого трюка!
Гул голосов становился громче и напористей. Мать поставила мальчика на землю, и он заковылял взад‑вперед, пробуя исцеленную конечность, а она восхищенно показывала на него пальцем. Жрец смотрел на нас с возрастающим интересом.
– Остается лишь удивляться тому, что двор фараона проглядел трех столь талантливых целителей. Не изволите ли пойти со мной в храм, где вы сможете быть представлены?
Я бросил на Акана быстрый пронзительный взгляд, про себя умоляя его хранить молчание.
– Прошу вас, – обратился я к жрецу. – Не позволяйте нам отнимать ваше время.– Сделав шаг вперед, я не сводил с него взгляда. Сердце мое гулко билось в груди. – В конце концов, у вас столько еще неотложных дел. Здесь вас вряд ли что‑то заинтересует.
Его взгляд на мгновение затуманился.
– Ребенок…
Казалось, он позабыл то, что намеревался сказать.
– Да, – охотно подхватил я.– Как удачно для всех, что ребенок не пострадал.
– Да, – согласился он. – Удачно.
Но он нахмурился, оглядывая возбужденную, протестующую толпу.
Я ощутил, как энергия Акана пульсирует в моем мозгу, и почувствовал связующую нить с Нефар. Я возвысил голос и простер руку над толпой.
– Боги действительно милостивы к нам в этот великий день. Ребенок мог получить серьезные ранения, но он отскочил как раз вовремя. Как вы добры, что пришли, дабы убедиться в том, что с ним все в порядке. А сейчас тут нет ничего интересного.
– Ничего, – повторил жрец.
Гул толпы постепенно стихал.
– Ни для кого нет ничего интересного, – громко произнес я.
Нетерпеливо нахмурившись, жрец повернулся и пошел прочь. Мать взяла на руки мальчика, отругав его за непослушание, и понесла домой. Толпа наших почитателей начала рассеиваться. Люди в смущении поднимались с колен, озираясь по сторонам, словно ища поддержки или пытаясь найти что‑то потерянное. На нас никто не обращал внимания.
Я сделал глубокий вдох и выпустил воздух. Потом посмотрел на Акана и Нефар, и, не говоря ни слова, мы стали протискиваться через толпу. Мы не разговаривали, пока не пришли домой, но и не нуждались в словах. Все мысли отражались в наших глазах.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В тот вечер мы ужинали на крыше дома. До нас еще долго доносился отдаленный шум продолжавшегося праздника. Город освещали тысячи мерцающих факелов и сотни пляшущих огней костров. Мы вдыхали пахнущий дымком аромат жареной козлятины и сочной дичи, слышали с разных сторон обрывки музыки, пьяный смех и хриплые голоса. За рекой сиял огнями царский дворец: там принимали знатных гостей, пришедших выказать почтение новому живущему на земле богу.
Чаши с фруктами и хрустящим хлебом оставались почти нетронутыми, хотя мы отдали дань вину. Время от времени мы с Нефар, взявшись за руки, танцевали под музыку, доносящуюся с улиц, смеялись, запрокидывая головы. Уличный инцидент ушел в прошлое. Но когда мы разомкнули объятия и пригласили Акана присоединиться, он нахмурился и отмахнулся от нас. После этого веселье пошло на убыль, и мы вскоре отказались от дальнейших попыток поднять себе настроение.
Акан, нахмурившись, расхаживал взад‑вперед, а мы с Нефар, погруженные в невеселые мысли, рассеянно покусывая фрукты, развалились на подушках около фонтана.
– Они бесполезны, – заявил Акан, наверное, в четвертый раз, – все они. Они ничего не знают об особенностях обители Ра, а если и знали, сейчас уже забыли. Они провозглашают себя слугами каменных истуканов и обманом втягивают людей в почитание того, чего не существует.
– Если бы они этого не делали, – заметила Нефар, – то скоро стали бы голодать.
Надкусив инжир, я отбросил его в сторону.
– Думаю, нам надо уйти из города, – сказал я. Нефар казалась заинтересованной.
– Куда мы отправимся?
– Не знаю. – Раздумывая над ее словами, я немного выпрямился. – Возможно, в Африку. Или стоит нанять корабль для путешествия в более отдаленные земли.
– И что бы ты там делал? – допытывался Акан. Я пожал плечами.
– А чем мы занимаемся здесь?
– Вот именно!
Он перестал метаться и, подойдя к нам, опустился на колени, прямо на подушки рядом с нами. Его лицо выражало тревогу, какой я не замечал прежде.
– Вы думаете, мы вышли живыми из огня просто так? Вы думаете, мы ничего не должны этому миру… – Голос его слегка задрожал, и он махнул рукой назад – жест, легко нами понятый. – Ибо, что мы совершили? Ты мой брат, Хэн, а ты, Нефар, моя сестра; я знаю ваши мысли, а вы знаете мои. Вы страдаете так же, как и я, при мысли о том, что мы потеряли. Но разве вы не понимаете, что если мы ничего не сделаем для тех, кто навсегда лишен знания обители Ра, то мы окажемся не лучше обманщиков‑убийц, погибших там… не лучше лживых жрецов, демонстрирующих на улицах свое богатство, в то время как детей затаптывают насмерть!
Его горячность смутила меня, словно он бросил вызов, который я не в силах принять. Я покачал головой:
– Акан, всегда существовали жестокость, несправедливость и печаль. Мы не в силах изменить мир.
Он сел на пятки, глядя на нас светящимися в сумерках глазами, и тихо спросил:
– Если не мы, то кто?
Рядом со мной зашевелилась Нефар. Она заговорила немного обиженным, даже агрессивным тоном, но я почувствовал, что затронуто ее любопытство.
– Что ты хочешь заставить нас делать, Акан? Исцелять каждого калеку и кормить каждый рот у нашей двери? Воздействовать на сознание всех жителей Фив и обращать их против жрецов? У нас скоро не останется времени ни на что иное!
– Это только начало. Посмотрите, что мы сделали сегодня! – В голосе Акана вновь послышался восторг. – Нога ребенка не подлежала восстановлению! Мы никогда прежде не использовали своих возможностей для исцеления, и у нас это получилось почти без усилий! А потом, через несколько мгновений, мы сумели переписать память каждого, кто оказался свидетелем этого события, – вы хоть понимаете, что мы можем совершить с помощью пары заклинаний? Но даже это ничего – меньше, чем ничего, по сравнению с тем, на что мы способны.
Он поднялся и опять принялся расхаживать.
– Нил разливается и насыщает почву питательными веществами, что позволяет прокормить целый народ. Но за водой следуют и болезни, и тля, и разрастаются непролазные топи – вся совокупность бед может за один сезон погубить одну семью или целую деревню. Великое солнце, под которым созревают наши поля, порой губит людей и зверей своими лучами. Болезни растений, вызванные невидимыми организмами, способны за несколько дней уничтожить все плоды и зерно, позволяющие народу процветать, позабыв о голоде. Только фараону хватает золота для содержания стад тучных коров, и потому он один ест на обед говядину. Мы вынуждены торговать с далекими странами для приобретения того, что не можем выращивать, и эти путешествия занимают несколько месяцев или даже лет – и тем самым богатство Египта используется для поддержания чужеземных армий, которые однажды могут напасть на нас.
Он повернулся: глаза его горели в темноте, как тлеющие угли.
– Но мы в состоянии изменить нынешнее положение дел, разве не видите? Мы можем это изменить!
Прошло несколько мгновений, прежде чем я смог оправиться от изумления и заговорить.
– Ты это серьезно? Изменить течение Нила…
– Мощь солнца…– недоверчиво подхватила Нефар, – природу болезней, выращивание зерна…
– Мы не боги, Акан! – сказал я со смехом.
В темноте светились его глаза.
– Разве нет?
С кошачьей ловкостью он прыгнул к нам и схватил фруктовый нож со стола с остатками нашего ужина. Не успели мы остановить его или хотя бы догадаться, что он собирается делать, как он воткнул нож себе в шею – туда, где пульс бьется сильнее всего. Лицо его исказилось от боли, а когда он вытащил нож, из раны зафонтанировала алая кровь. Я непроизвольно издал протестующий вопль и вскочил на ноги, Нефар – тоже. В этот момент Акан перехватил нож поудобнее и вонзил его мне глубоко в живот.
Когда жгуче холодный металл вошел в мою плоть, я ощутил тупую боль, исторгшую из меня странный хрюкающий звук. Я почувствовал, как мои внутренности сводит судорогой, как медленно рвутся кишки и немеют мышцы. Я потрясенно уставился на Акана, зажимая ладонями влажную рану. Потом меня пронзила ледяная волна боли, от которой перед глазами заплясали темные точки, закружилась голова и к горлу подступила тошнота.
Нефар отобрала у него нож с криком:
– Акан, глупец!
Потом, в сердцах размахнувшись, кинула нож с крыши и бросилась ко мне.
Но исцеление уже началось. Я чувствовал на пальцах кровь, но она уже остановилась. Запустив руку под тунику, я нащупал гладкий тонкий шрам, образовавшийся на месте глубокой раны, и хриплым дрожащим голосом произнес:
– Черт бы тебя побрал, Акан.
Он подошел ко мне и уперся своим лбом в мой. Его плечо почернело от крови, но источник гигантского выброса животворной жидкости уже скрылся под розовой кожей.
– Прости, что причинил тебе боль, – прошептал он. – Прости.
И я почувствовал, как он и Нефар – эти двое, которых я люблю, прикоснулись к моему сознанию тихой лаской, отчего душа затрепетала и по венам потек душистый теплый мед. Я ощущал их, пробовал на вкус, вдыхал. На один краткий упоительный миг они заполнили все клеточки моего тела. Потом мы оторвались друг от друга, как после слишком краткого поцелуя.
Несколько мгновений все трое молчали, пребывая вместе, но все же по отдельности стараясь поддержать друг друга в осознании собственной исключительности. Потом Нефар тихо сказала:
– Знаешь, а он ведь прав. Если мы не воспользуемся нашим даром для изменения мира, в котором живем, тогда для чего мы здесь? И если не мы, то кто?
Я понимал, что она права, но все‑таки испытывал суеверный ужас. Я вспомнил ту ночь в пустыне, когда мы шли с Мастером Дарием, и слова, которые он нам тогда говорил… Я не помнил его замечаний, даже, пожалуй, их общий смысл остался в том далеком прошлом, но лицо Мастера никогда не изгладится из моей памяти. Я сказал:
– Мы дали клятву не использовать наше знание или магию для изменения предназначения народов или цивилизаций.
На лице Нефар промелькнула неприязнь. Я знал, что она скажет, еще до того, как она открыла рот.
– А кому мы дали эту клятву? Людям, бросающим связанных юношей с повязкой на глазах в огненную яму и приобретающим собственную магию ценой человеческих жертвоприношений!
Я не знал, что ей сказать в ответ, да и не стремился к этому. Нормы морали и представления об ответственности, которыми пичкали нас в обители, не могли теперь считаться правильными. Теперь мы остались одни, и потому нам приходилось устанавливать собственные правила.
Я стал вглядываться в лицо Акана, хотя и по сей день не знаю, что именно хотел в нем увидеть.
– То, что ты предлагаешь, не пустяк. – Едва сказав это, я почувствовал, как внутри меня раскручивается пружина возбуждения. – Для исполнения хотя бы половины твоих замыслов потребуется больше магии, чем то, что нам известно.
Нефар медленно проговорила:
– Надеюсь, ты ошибаешься. Может, пригодится одно или два заклинания, если их правильно выбрать. Если мы станем контролировать ресурсы Египта, управлять всем остальным будет несложно.
Я возразил:
– Только фараону подвластны ресурсы страны.
Едва сказав это, я почувствовал, как во мне открывается канал понимания, что произвело на меня впечатление чуда. Я взглянул на Нефар – она улыбалась.
«Наше время придет». Ее мысли звучали у меня в ушах.
Акан наблюдал за нами, и если бы я смог поднять на него взгляд, то увидел бы в его глазах что‑то тревожное. Потом он заговорил – осторожно, неуверенно:
– Потребуется кровавое жертвоприношение. Придется поглотить плоть фараона и принять его форму.
Кровавое жертвоприношение. В моих ушах зазвучали крики умирающих невинных людей, но они исчезли, едва я взглянул на Нефар. Отжившее должно умереть, чтобы уступить дорогу новому, – разве я не знал этого прежде, разве каждый человек не рождается с этим знанием?
Я кивнул, соглашаясь:
– Я не боюсь.
Ради восторга и гордости, промелькнувших в тот момент в глазах Нефар, я готов был уничтожить целые армии.
Наступило гнетущее молчание. Отдаленный шум веселья затихал и постепенно стал почти неразличимым. Остались лишь звуки нашего дыхания, биения сердец, шелест мыслей.
Потом Нефар очень тихо обронила:
– Стать другим человеческим существом. Запретная магия.
Эти слова, страшные в своей неопределенности, на миг повисли в воздухе. Потом она посмотрела на Акана.
– Мы можем это сделать?
В его глазах промелькнули оттенки разных чувств. Он уже отдалился от нас, составляя планы, исследуя, делая открытия.
– Раздобыть бы книги… многое я мог бы уточнить… но неплохо помню прочитанное…
Он вздохнул, потряс головой и ответил:
– Да, думаю, можем.

Когда слова сорвались с наших уст, отступление стало невозможным – теперь я это понимаю. Действие, признанное осуществимым, требует фактического выполнения – так, по крайней мере, кажется, когда ты молод, веришь в идею и обладаешь неуемным воображением. И лишней энергией. Дискуссии, протекавшие в последующие дни, были горячими и напряженными, но касались лишь деталей нашего плана, а не того, стоит ли вообще пытаться его исполнять.
В Египте появится новый фараон – такой, чья власть над силами Вселенной будет реальной, а не воображаемой. Великодушный, мудрый и одаренный провидец. И ему поможет супруга. «Наше время придет». Я видел обещание в глазах Нефар. Я чувствовал, как оно поет в моем сердце.
Наше время пришло.
В течение последующих месяцев мы днем и ночью занимались разработкой детальных схем работы правительства, которое мы желали создать, усовершенствований, которые мы планировали осуществить, чудес науки и технологии (хотя в те дни это чаще называлось магией), которые мы хотели предложить цивилизации. После долгих дебатов мы решили, что проще всего начать с нуля: построить новую царскую резиденцию на некотором расстоянии от Фив и переместить туда двор, предоставив коррумпированному и бесполезному духовенству умереть естественной смертью. Ах, какую утопию мы выдумали!
Улицы предполагалось вымостить плитками для уменьшения пыли и подметать их четыре раза в день. По ночам рабочие станут омывать их водой из ближайшего пруда, а к утру, высохнув, они будут сверкать чистотой. На каждом перекрестке заиграют фонтаны, украшенные прихотливой скульптурой. Каждый дом станет дворцом, и даже малоимущие классы получат жилье в обустроенных многоквартирных домах под крытыми шифером крышами, с плиточными полами и толстыми стенами, с вращающимися вентиляторами из кедра, дающими прохладу летом, с отапливаемыми большими каминами зимой.
Мы снабдим каждый дом освещением на батареях, а также охлаждением для тех, кто сможет позволить себе необходимые материалы. Мы станем вводить транспортные средства, использующие энергию солнца, что позволит вполовину – нет, в четыре раза – сократить время для переправки товаров или для путешествий в другие части света с целью надзора за вкладами, торговлей и делами. Потом мы построим более крупные и быстрые суда – возможно, даже летающие корабли! – которые привезут все, что понадобится, в Египет, и потому нашей стране не будет нужды завоевывать целый свет.
Мы выведем экономичные породы скота – тогда животных можно будет откармливать на одной десятой требуемой сейчас территории и они станут достигать удвоенного прироста за вдвое меньшее время. Мы выведем более эффективные породы вьючных животных и скороспелые, невосприимчивые к болезням сорта зерновых и фруктов, которые буйно разрастутся на небольших участках земли с малым количеством воды, мы вырастим пышные сады. Мы насытим эти фрукты и зерновые модифицированными бактериями, придающими тем, кто их потребляет, иммунитет ко всем известным заболеваниям.
Акан горячо настаивал на том, чтобы мы сделали знание обители Ра доступным для всех желающих его постичь, а не только для привилегированных единиц. Мы разоблачим мнимых богов и научим людей правде о «единой энергии» – этом едином всемирном круге бесконечной энергии, символом которой является вечное солнце, великодушный царь Египта. Мы привьем людям нашу возвышенную мораль, порицая прелюбодеяние и многоженство, пренебрежение родительским долгом, плохое обращение с мелкими животными. За несколько лет мы ускорим наступление золотого века человеческой цивилизации. Мы создадим рай на земле.
Ах, мы считали себя выдающимися, дальновидными, неукротимыми. Ни одна деталь не осталась неучтенной, ни одна возможная потребность нашей независимой утопии не выпала из поля зрения. Никогда за всю историю человечества не рождалось более подготовленных к управлению миром людей, чем мы трое. По крайней мере, мы твердо в это верили. И во многом были правы.

Мы выбрали связующее колдовство, в котором все элементы, необходимые для различных частей задуманной нами магии, должны были создать единое вещество, заряженное нашей объединенной волей и способное моментально вступить в цепную реакцию. На это ушла масса времени и сил. Требовалось провести тысячи разнообразных процессов варки, диффузии и возгонки с использованием всевозможных приспособлений, причем каждый процесс сопровождался специфическим заклинанием и волевым воздействием. Одна‑единственная ошибка на любом этапе процесса привела бы к разрушению всей цепочки. Мы потратили несколько месяцев на сбор материалов, как обыкновенных, так и дорогостоящих, – основных элементов, редких металлов, драгоценных и полудрагоценных камней, трав, специй и жидкостей, которые нам следовало превратить в носители всевозможных заклинаний. Выбрав в доме низкое помещение без окон, мы устроили там лабораторию, где работали денно и нощно, часто без сна, чем встревожили наших слуг и соседей. Но мы не обращали на это внимания. Ведь мы затеяли величайшее в истории человечества предприятие. Ничто не отвратило бы нас от его осуществления.
Прошел почти год с той поры, как этот план впервые возник в наших головах, и труды по изготовлению магического состава подошли к концу. Несколько унций полученного возгонкой порошка черного цвета мы пересыпали в золотой полый кулон на цепочке с миниатюрной застежкой, который Нефар немедленно надела на шею. Несколько унций порошка, высыпанного из этого контейнера и активизированного нужными словами с правильной интонацией, в сочетании с единым завершающим всплеском нашей объединенной энергии – и на мир обрушился бы неудержимый поток дотоле неведомой магии. Заворожено глядя на маленький золотой кружок, покоящийся между грудями Нефар, мы с благоговением размышляли о том, что осмелились совершить.
Тишину нарушил голос Акана:
– Для того чтобы пройти мимо стражей и проникнуть в опочивальню, нам потребуется совершить заклинание невидимости. Если окажется, что фараон в постели не один или рядом слуга, нам придется немедленно взять под контроль сознание этого человека и заставить его видеть лишь то, что мы хотим.
Мы с Нефар молча кивнули. В цепочку связующего колдовства входило заклинание, которое позволило бы нам переписать память всех обитателей дворца после того, как мы займем свои новые места, но следовало предусмотреть все случайности.
Акан продолжал:
– Потом необходимо нанести дистиллят на бьющееся сердце фараона. Горячая кровь активизирует порошок и позволит ему проникнуть в плоть. – Я заметил, как он сглотнул, глядя мне прямо в глаза, хотя во взгляде его читался вопрос: – Хэн, ты сможешь сделать это?
То единственное, в чем никто из них не мог мне помочь. Убийство. Мы никогда не обсуждали кандидатуру исполнителя. Такой вопрос просто не возникал. Акан создавал мечты. Я их воплощал. Я находился в прекрасной физической форме. На меня всегда можно положиться.
И еще я предполагал стать мужем Нефар.
Разумеется, прежний фараон должен умереть, прежде чем новый примет его облик. Уверенный в себе молодой человек, преисполненный жизненных сил, вдохновленный благородством своих устремлений и не сомневающийся в собственном бессмертии, обычно не раздумывает о необходимости убийства и способности его совершить. Именно поэтому юноши так радостно и бездумно идут на войну – они всегда поступали так на протяжении многих столетий и не изменят себе до скончания времен. Я не хотел убивать. Но мог это сделать ради нашего колдовства, ради Нефар.
Я кивнул.
Акан сказал:
– Необходимо проглотить плоть сердца, пока оно еще бьется. Это продлится несколько мгновений, и тебе потребуется каждое из них. Если ты дрогнешь, то все, ради чего мы трудились, пропадет. Фараон умрет, а мы останемся ни с чем.
Я почувствовал комок в горле. Я молод, силен, и нож мой остр. Я знал, что могу без колебаний вырезать сердце из груди спящего фараона. Но мысль о том, чтобы взять в рот эту штуку, окровавленную и пульсирующую, надкусить и протолкнуть в глотку – а что, если я не сумею проглотить? Что, если меня немедленно стошнит? Эти и некоторые другие мысли стали причиной не одной бессонной ночи – я лежал и прокручивал в голове наш план.
Я бросил быстрый взгляд на Нефар, потом на Акана. Я сильнее Акана и психологически более устойчив, чем Нефар. Выбора действительно не было. Мне предстояло стать фараоном, а Нефар предназначалась мне в супруги. Я сказал:
– Я смогу это сделать.
Акан кивнул:
– Трансформация начнется немедленно и займет несколько секунд. Если этого не произойдет – мы поймем, что потерпели неудачу.
– У нас все получится, – ободряюще сказала Нефар.
– Я стану фараоном, – пробормотал я тихим от восторга голосом. Правитель всего Египта, что, по сути дела, означало – всего мира. Бог, которого обожают и чтут и который приносит мир и процветание всем людям.– Фараон, – повторил я, пытаясь свыкнуться с титулом. Это оказалось на удивление несложно.
Нефар взяла меня под руку, слегка сжав предплечье.
– Я стану твоей царицей. А Акан – Верховным жрецом.
Казалось, Акан на миг задумался, а потом улыбнулся.
– Не волнуйся, Хэн. Ты не останешься в одиночестве.
Это было справедливо, как и то, что без них я не пустился бы в это рискованное предприятие. Но в конечном итоге все зависело от меня. Во все грядущие столетия человечество, оглядываясь на наше время, вспомнит мое имя, мое лицо.
Вернее, не совсем мое.
На нас давило тяжелым бременем чувство сопричастности к истории, значимости происходящего, отчего мы постоянно ощущали напряжение. Чтобы его разрядить, хотя и не без тайной тревоги, в которой прежде мне не хотелось признаваться, я задумчиво произнес:
– Не знаю, понравится ли мне провести всю предстоящую вечность с лицом хилого уродца. Вы уверены, что меня удастся расколдовать?
– В природе нет ничего необратимого.
Это, конечно, не слишком походило на ответ, но я не стал развивать скользкую тему, а просто сказал:
– Хорошо. А то я успел привыкнуть к своему облику.
Нефар поцеловала меня в губы, глаза ее сверкали. Душа моя переполнилась восторгом.
– И мы тоже.
Акан вздохнул.
– Тогда мы готовы. Когда это свершится?
Мы молча смотрели друг на друга, ощущая торжественность момента. Теперь, когда труды наши подошли к завершению, а цель совсем близка, мы поняли: надо помедлить, чтобы все осознать.
Потом Нефар обронила:
– Завтра?
И почти в тот же миг мы оба кивнули.
– Завтра.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Итак, план, созревший в тиши бессчетных лихорадочных ночей, должен был осуществиться в мире каменных стен и скрипучих ворот, освещенных факелами и наполненных вооруженной стражей коридоров. Несколько раз до намеченного времени, при благоприятных обстоятельствах, Нефар, которая лучше других овладела умением оставаться невидимой, проникала во дворец, запоминая путь в опочивальню фараона, отыскивая возможные ловушки. С сильно бьющимися сердцами, затаив дыхание, мы шли за ней шаг в шаг, направив всю внутреннюю собранность для сублимации тревоги в том центре покоя, который преобразовывал все видимое в еле слышный шорох в ночи, в замеченное краем глаза подрагивание тени,
Мы проскользнули мимо стражей в опочивальню фараона. К некоторому моему удивлению, она ненамного превосходила в роскоши наши спальни: Двери прикрывали драпировки из шелка пастельных тонов, трепещущие от каждого дуновения ветерка, ложе украшали золото и бирюза, на краю бассейна для купания стояли склянки с разноцветными маслами и притираниями. Над спящим фараоном возвышалась прислужница, равномерно помахивающая опахалом. Не нарушая щита невидимости, я бросил ей в лицо пригоршню снотворного порошка. Она чихнула, немного закашлялась и отступила назад на шаг или два. Вскоре, когда снадобье, впитавшись в ее поры, подействовало на мозг, она закрыла глаза и неуклюже повалилась на пол. Нефар оттащила ее в сторону.
Отбросив щит невидимости, на который уходило немало нашей энергии, мы подошли к ложу. Там спал молодой фараон, обнаженный, потный, с открытым ртом и скользким от слюны подбородком. Из горла его вырывался громкий храп, который не пугал, впрочем, усевшуюся на его губу черную муху. Я едва не протянул руку, чтобы ее смахнуть.
Мы молча стояли перед ним, парализованные одной и той же мыслью: «Он – жалкий юнец!» Уродливый мальчишка с впалой грудью, тонкими прядями прилипших к черепу влажных волос и смрадным дыханием. Не бессмертный правитель, не самый могущественный на земле человек, не наш враг, а парнишка вроде Акана или меня. Сделанная из слоновой кости рукоятка ножа, который я носил за поясом, едва не выскользнула из моей увлажнившейся руки. Я почувствовал, что решимость моя улетучивается.
Я заглянул в глаза Акана, настал миг… миг, когда все почти изменилось. Но тут в мою руку впились пальцы Нефар.
– Ради Египта! – настойчиво прошептала она. – Ради всего человечества! – Потом, еще тише, со страстью, всколыхнувшей мою душу до дна: – Ради нас!
Ах, бессмертные слова, неизменно звучавшие на протяжении веков: за Родину, за цивилизацию, за любовь! И более слабые, чем я, мужчины шли на смерть, заслышав этот гимн, и совершали более тяжкие преступления, чем будущее мое. Пожатие женской руки, страсть в любимых глазах, и все споры окончены, мечи вынуты из ножен. Так было всегда. Так случилось и в тот момент.
Я сжал холодный, привычно тяжелый нож, перевел взгляд на вздымающуюся грудь фараона. На ранних этапах обучения нас подробно знакомили с анатомией, физиологией и хирургическими приемами. Мне вдруг пришел на ум вопрос: «А не для подобных ли целей нас обучали всем этим вещам?» В тот же миг, напрягшись, я точно и ловко опустил клинок вниз, одним движением разрубая три ребра и большую полую вену. Мощный фонтан крови, которого я не ожидал, заставил меня выронить оружие. Горячая жидкость забрызгала мне лицо, волосы, попала даже в глаза. Акан выдохнул:
– Скорей, скорей!
Я увидел, что оба они запятнаны кровью, и теперь, стоя с выпученными глазами, тяжело дышат, словно это они совершили убийство. Я погрузил обе руки в полость; пальцы скользили по горячей блестящей плоти, натыкаясь на сломанные кости. Теперь, пытаясь ухватить ребра обеими руками, я слышал собственное дыхание, неровное и хриплое. Когда я раздвинул тонкие кривые пластины, они издали чмокающий, хрустящий звук. Сердце все еще трепетало в кровавой ванне. Я вынул его обеими руками, и Нефар высыпала на влажную, слабо сокращающуюся мышцу меру порошка. Не отрывая взгляда, следил я, как порошок растворяется в плоти и исчезает в ее порах.
В один какой‑то миг, длившийся, правда, не дольше вдоха, мне показалось, что время остановилось.
Нефар упала на колени, сжимая в руках пустой золотой браслет. Акан покачнулся и прислонился к кушетке, пытаясь не упасть. Оба смотрели на меня горящими от волнения и торжества глазами, дрожа от сознания величия нашей затеи, в ожидании ее исполнения. Меня тоже колотило. Я чувствовал, как исходящее от них восхищение поддерживает меня, придает мне сил, напитывает, как целебный эликсир. В этом и было мое предназначение, мое торжество. Ради женщины, которую любил, ради величия Египта, ради всего человечества – я родился для этого мига…
Держа сердце перед собой – живую плоть, наполненную магией нашего будущего, – я рассмотрел его и, не колеблясь более ни секунды, поднес его ко рту. Но вдруг, совершенно неожиданно, Акан бросился вперед и, выхватив у меня из рук трепещущую мышцу, вонзил в нее зубы.
Наверное, я гневно закричал от неожиданности и обиды, но среагировал слишком поздно. Магия уже начала действовать. Пошло в ход колдовство, были призваны парки, элементы подчинились нашей воле. О, как задрожала земля от нашего могущества! Сквозь сознание с ревом проносились пламенеющие ветры. Перед нами склонялись звезды. Мы трое, пребывая в слепом неведении страстной убежденности, слились в экстазе, пытаясь изменить мир.
Я слышал, как магический вихрь с ревом проносится по комнате, высасывая из воздуха кислород. Оглушенный и ослепленный яркими вспышками, буквально вывернутый наизнанку льющейся изнутри энергией, которая подобно расплавленному металлу вырывалась вверх из моей макушки, я ощутил толчок бесшумного взрыва… Когда шквал миновал, я оказался на полу: лежал, прильнув к Нефар. Комнату наполнял запах горелой крови.
На полу, в нескольких футах от нас, в жестоких конвульсиях агонии корчился Акан. На губах у него выступила кровавая пена, одежда пропиталась потом и мочой. Я хотел броситься к нему, но оцепенел от ужаса. Я слышал, как стучат его кости, когда сильные мышечные сокращения вновь и вновь швыряли его на мраморный пол. Из его глотки доносились сдавленные булькающие звуки. По коже его лица пробежала рябь, словно под ней ползал на проворных лапках какой‑то крошечный зверек. Пальцы Акана рывками сжимались и удлинялись, я видел, как растут и изменяются его ногти. Именно в тот момент я осознал, что звучащие у меня в ушах хриплые рыдания издаю я сам, а вовсе не Нефар.
Пошатываясь, я направился было к Акану, но Нефар, вцепившись в мое плечо обеими руками, вонзила ногти мне в кожу.
– Он умирает! – вскрикнул я, пытаясь высвободиться.
– Нет, – сказала она. Она тяжело дышала, но глаза ее словно остекленели – такие они стали яркие и неподвижные, в их глубине отражались вспышки света и тьма насилия, разворачивающегося перед нами.– Нет.
Акан изверг мощную струю коричневой зловонной жидкости. Мне казалось, что все его лицо сводит судорогой: сокращаются мышцы и смещаются мелкие кости, кожа растягивается и растрескивается. Вокруг рта, носа, глаз и на скулах открылись мелкие кровоточащие трещины. На полу, там, где он катался в агонии, остались слипшиеся от крови клочки волос. Из перекошенного от боли рта не вырывалось ни звука.
Это длилось целую вечность – я точно знаю. Но я знаю также, что с того момента, как мы проскользнули мимо спящих охранников в опочивальню фараона, в действительности прошло лишь несколько минут. Наверное, наступил миг, когда я не мог больше смотреть на агонию друга, скорее всего, я отвернулся. Или же, оцепенев от ужаса и страдая от собственного бессилия, я наблюдал за трансформацией. Знаю только, что Акан в конце концов застыл на мраморном полу в липкой луже крови и нечистот. Но, к моему удивлению, он все еще дышал.
Я прошептал его имя. Он не ответил. Пальцы Нефар по‑прежнему сжимали мою руку так сильно, что я чувствовал их форму.
Акан встал на четвереньки, потом, опустив голову и сгорбив плечи, пошатываясь поднялся на ноги. Не глядя на нас, он направился к бассейну. В нем чувствовалась перемена – в пропорциях тела, длине шага. Он казался меньше, плечи стали округлыми, ноги – кривыми. Дойдя до края бассейна, он скинул испачканную одежду. У меня перехватило дыхание. Акан исчез, словно его и не существовало.
В воду погрузилось чужое тело, мелькнула в ряби чужая голова, чужое лицо появилось через мгновение, чужие руки стряхнули с него брызги, чужие глаза посмотрели на меня. Переведя взгляд на окровавленную фигуру на кровати, я увидел мертвое восковое лицо. Снова взглянув на Акана, я обнаружил то же самое лицо, но живое, подвижное.
Нефар вдруг ослабела и выпустила мою руку. Мне пришлось держаться за стену, чтобы подняться на ноги.
В моем мозгу в тот миг, соперничая друг с другом, пронеслись, наверное, сотни, тысячи мыслей, впечатлений и эмоций: изумление, потрясение, недоверие, ужас, радость, восторг по поводу того, что задуманное, спланированное и разработанное нами в конце концов проявилось в реальном мире… все это заполняло мой рассудок тысячью отдельно звучащих, пронзительных голосов. Но вслух я хрипло произнес:
– Почему?
Внезапно наступившая тишина говорила о многом. И то, как Акан, который походил на кого угодно, только не на себя, отвел взгляд, то, как Нефар медленно приблизилась ко мне, робко, словно птица крылом, касаясь моих пальцев.
– Ну, пожалуйста, Хэн, какое это имеет значение? Разве ты не видишь, что мы совершили? У нас получилось, Хэн, мы изменили историю – и только это важно!
Я медленно покачал головой, не в силах отвести глаз от Акана. Фараон.
– Нет. Это моя роль.
Нефар ласково улыбнулась:
– Хэн, прошу тебя. Нам нужно здесь прибрать. У нас мало времени.
До меня начало доходить, что все происшедшее не было для нее неожиданностью. Она заранее знала, что задумал Акан. «В конце концов, останутся только двое».
Охваченный яростью и нетерпением, не смея поверить в ужасное предательство, я грубо схватил ее за руку.
– Почему?
Не сожаление омрачило ее глаза, а скорее нетерпение и… жалость.
– Хэн, подумай сам. Акан гораздо больше подходит для роли фараона. У него есть интеллект, идеалы, цель…
Мое замешательство постепенно уступало место чему‑то гораздо более трезвому, более острому. Чему‑то близкому к пониманию.
Голос мой прозвучал удивительно бесстрастно, когда я сказал:
– Но не смелость для совершения убийства.
Я медленно обвел комнату взглядом, словно видя ее в первый раз. Запятнанные кровью занавеси, стены, пол. Прислужница, лежащая в неуклюжей позе в углу – там, куда оттащила ее Нефар, брошенное на пол опахало. У раскрашенной золотом кровати – лужа густой, как масло, крови, а на ложе – тело человека, который когда‑то жил, дышал и правил самой могущественной нацией на свете, а теперь вот лежит с разъятой грудной клеткой, где на месте сердца остался лишь сгусток крови. В комнате пахло смертью, болезнью и страхом.
Я поднял глаза на Нефар. Ее лицо испещрили пятна крови, мелкие, как следы мушиного помета, а спереди на тунике расплылось большое ярко‑красное пятно змеевидной формы. Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота, но не понял только, от гнева это или от отвращения.
– Ты знала. – Я с трудом выплевывал слова. – Вы задумали это, вы двое – без меня.
Глаза Нефар выражали отчаянную мольбу.
– Хэн, прошу тебя, прояви благоразумие. Ты ведь знаешь, что так будет лучше! Все, что я делаю, я делаю для нас – ради магии, ради того, чем мы собираемся стать, ради нашего предназначения!
Ах, наконец‑то я подыскал название для боли, пронзавшей мою грудь, сводившей судорогой живот и отдиравшей живую плоть от горла. Предательство. Холодное и черное, горячее и красное.
Я услышал шум воды, когда Акан выходил из бассейна, но, обернувшись, я увидел вовсе не друга, а странного уродливого фараона, направляющегося ко мне присущей ему ковыляющей походкой. Он заговорил, но не голосом Акана, он поднял руку, но жеста этого я прежде не видел. Я в замешательстве непроизвольно отступил назад.
Он произнес мое имя:
– Хэн…
А потом замолчал, словно напуганный звуком собственного голоса. Он опустил взгляд на свою вытянутую руку, и в глазах его отразилось изумление. Озабоченно осмотревшись по сторонам, он наконец отыскал зеркало из полированной бронзы и поднес его к лицу. Он долго молча смотрел на свое отражение. Зеркало выскользнуло из его пальцев и со стуком упало на пол.
Он посмотрел на Нефар с полуоткрытым от изумления ртом и горящими глазами.
– Что мы сделали! – прошептал он. Потом, обращаясь ко мне: – Хэн, что мы сделали! Как ты можешь препираться из‑за каких‑то мелочей, когда очевидно то, что мы свершили! И это только начало!
Он прижал обе ладони к лицу – лицу, которое ему не принадлежало, а потом, издав радостный вопль, раскрыл объятия, и Нефар бросилась к нему. Они неистово, восторженно обнимались, а я смотрел.
Я сказал:
– Вы меня использовали. Использовали мою сильную руку и волю, чтобы добыть это место, а после украли у меня победу.
Нефар и Акан оторвались друг от друга; восторг на их лицах сменился смущением, показавшимся мне искренним.
– Хэн, победа – наша, общая, – уверенно заявил Акан.
– Ничего не изменилось, – убеждала меня Нефар. – Мы будем править вместе – мы трое. Ты станешь нашим жрецом, нашим визирем…
«А ты – его царицей!» – хотелось мне прорычать ей в лицо. «Его невестой, его возлюбленной, его царицей!» Я едва не задохнулся от гнева.
– Именно для этого мы трудились, об этом мечтали…
– То, о чем вы мечтали… – проговорил я. Слова выходили из меня медленно, словно продираясь из нутра через густой сироп, и у меня недоставало сил протолкнуть их вперед. – То, для достижения чего я вам понадобился, то, что никогда не смог бы разделить с вами.
Подтверждение моим словам я прочел в глазах Акана и увидел в том, как он взглянул на Нефар, а она стыдливо потупилась. Но когда он снова посмотрел на меня, печаль на его лице показалась мне искренней.
– Хэн, – сказал он, протягивая ко мне руку.
Я постарался не отодвигаться. Возможно, любопытство или последний отчаянный всплеск надежды заставили меня остаться на месте и принять его ласку. Он провел пальцами по моей щеке, и я почувствовал приятное прикосновение прохладной, гладкой, чужой руки… и ничего больше.
Словно ледяная змейка поползла по моей спине, когда в памяти вновь всплыли слова: «В конце концов останутся только двое».
Я отшатнулся. Нефар схватила меня за рукав, но я вырвался. Я слышал ее голос, но не остановился. Поверни я назад, думаю, убил бы обоих.
Не помню, как я выбрался из дворца – с помощью магии или силы. Знаю только, что оставил все позади – опочивальню, дворец, город Фивы и в конечном счете Египет.
Я не оглядывался назад.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В те стародавние времена, о которых не осталось никаких четких воспоминаний, я, двадцати пяти лет от роду, считался великим и ужасным колдуном. Я мог взять элементы земли и элементы воздуха, растереть их в порошок и наделить человека мордой осла или чешуей змеи. Я умел направлять волю внутрь и выращивать крылья, пригодные для полета. Я становился по желанию невидимым, вызывал в приступе гнева одним движением руки молнию и гром, я был способен взглядом обратить в камень глупую женщину.
Все чудеса строились на несложных законах алхимии, формулах и реакциях, проводимых в строго определенной последовательности и приносивших предсказуемые плоды, а я неплохо знал эту науку. Но существовала также мне непонятная часть знания – алхимия человеческого духа, – которая едва не погубила меня в годы после бегства из Египта.
Акан принял внутрь страшное зелье, трансформировавшее его наружность, действительно самую квинтэссенцию его физического существа, превратившее его в другого человека. Так работала ужасная черная магия. Но насколько ужасней трансмутация человеческой души, познавшей надежду, радость и веру, в нечто знакомое лишь с ненавистью и стремящееся только к разрушению. Во всей алхимии не существует формулы для такого изменения. Его можно достичь лишь через горечь, печаль и предательство. Нет ритуала для его осуществления, нет талисмана для защиты. Лишь сам человек способен проделать это над собой.
И вот, не желая подобной участи и к ней не стремясь, я превратился за те несколько лет в опасное существо, которое сам с трудом узнавал. По утрам я просыпался с холодной черной пустотой в животе, а вечером с тем же ощущением ложился в постель. Заполняя время в промежутках между сном, я слонялся по знакомой планете, разрушая или калеча все и вся стоящее у меня на пути. Там, где намечалось сражение или предстояло вести в бой армию, вы нашли бы меня – вестника смерти, над смертью глумящегося. Не могу сказать, сколько раз я чувствовал, как в мое сердце вонзается стрела или меч, как не скажу, скольких прикончил из‑за той пустоты в животе.
Если раньше я страшился боли, то теперь я ее искал, ибо ни одна телесная рана не могла сравниться с моей душевной мукой. Иногда ради развлечения я делал себе глубокие надрезы на запястьях или горле, подставляя тазик для вытекающей крови и размышляя над тем, насколько он заполнится, пока раны не затянутся сами. А по ночам я отправлялся в самые низкопробные притоны, где собирались отчаянные головорезы, добиваясь лишь того, чтобы меня вывели из себя, и принимался убивать их голыми руками.
Однажды на рыночной площади мне стал действовать на нервы пронзительный голос торговки, и я взглядом лишил ее голоса: она принялась каркать и хвататься руками за горло, как выжившая из ума ворона.
В одной таверне, в Персии, мне не понравилось, как на меня глазеет мужчина за соседним столом, и, подняв два пальца, я выжег ему глаза.
Не существовало яда, который я не сумел бы изготовить, мужчины, которого не мог бы победить, женщины, которой не попытался бы овладеть. Мне не удалось отыскать рукописи, которую я не смог бы расшифровать, математического уравнения, для которого я не нашел бы решения, технического новшества, которое не сумел бы воспроизвести. Меня боялись, передо мной благоговели – повсюду, куда бы я ни пришел. Даже и теперь, если вы поглубже копнете пыльные наслоения древности, то найдете рассказы о моих подвигах, ибо слышали о них повсюду. И все же пустота оставалась.
Я путешествовал в Месопотамию и Индию, на острова сокровищ Крит и Минос, я отведал чудес Дальнего Востока, где мало кто тогда бывал, я тонул в распутстве Вавилона. Я пополнил знания в мистических науках, а также коллекцию редких и ценных катализаторов, элементов и прочих ингредиентов. Я находил сумрачное и алчное удовольствие в том, чтобы объявить себя самым совершенным, самым могущественным магом на свете. Лучше Нефар. Лучше Акана.
А иногда, если мог это вынести, я думал о том, как вспыхнут от зависти их глаза, когда они узнают, кем я стал, чему научился, что могу совершить. Что могу им предложить. И что могу отобрать.
Иногда я представлял себе, как въезжаю в царский город верхом на слоне, украшенном позолотой и драгоценными камнями, как громовым голосом выкрикиваю их имена и они сбегают вниз по ступеням… а я поднимаю руки и насылаю потоки огненного дождя, который поглотит все ими построенное. Иногда я произносил в уме все известные мне дурные заклинания, мысленно заставляя их страдать, представляя, как я буду радоваться, насылая на них всевозможные муки. А подчас я думал, что завтра – да, на следующий день – отправлюсь обратно в Египет, растолкаю дворцовую стражу и брошусь, рыдая, к ногам Акана, уткнусь лицом в мягкий душистый живот Нефар и стану умолять их снова любить меня, заполнить пожиравшую меня пустоту и вернуть мне меня самого.
Но я так этого и не сделал.

Возможно, вы слыхали о нем, волшебном граде под названием Амарна, и царе‑поэте, правившем им. Интересно, сохранились ли легенды о летающих аппаратах и сверкающих стеклянных башнях, о сферах с помещенными внутрь сотнями свечей, освещавшими этот город по ночам? Мне говорили, что он казался огромной луной, плавающей среди песков, видимой со всех сторон на многие лиги. Музыка, звучавшая без участия музыкантов; стены, распространявшие потоки прохладного воздуха даже в самые жаркие дни; дожди, низвергавшиеся с безоблачного неба; начертанные в воздухе слова. Помнят ли до сих пор о великих достижениях в медицине и сельском хозяйстве, искусстве, литературе, философии и науке? Не забыта ли магия? Или же все это, как и многое другое из тех времен, стерто историей, которую писали мы, ее творцы?
В самых разных краях я слышал рассказы о великодушном образованном фараоне и его красавице царице, о том, как они обожают друг друга, о том, что он отказался от всех других жен, кроме нее, о том, как они принесли народу процветание, терпимость и просвещение. Каждое слово терзало меня, как удар кинжала. И все‑таки я жаждал этих слов, как человек, который, умирая от жажды в пустыне, слизывает росу с ядовитого цветка, я страстно желал их слышать, я жил ими. Их история была моей, их триумф – моим триумфом, и я рвался к нему с чистым, простым стремлением ребенка припасть к материнской груди.
Но в конце концов не это стремление привело меня домой, а призрак.
Была когда‑то на Крите, этой земле зеленых холмов и бирюзового моря, одна таверна, где подавали сыр и мясо, жаренное на палочках из оливы, а также крепкое красное вино. Мне нравилось время от времени заходить туда. В тот раз я только что вернулся с какой‑то войны на гребном судне с могучими рабами. Я хотел есть.
Я вошел в таверну ранним утром. Народу там не оказалось. Отодвинув пыльную занавеску, я стал всматриваться в полумрак, чувствуя, как у меня потекли слюнки от аромата свежезажаренного мяса. В темном углу сидел в одиночестве мужчина, но я поначалу не обратил на него внимания. Я позвал лавочника, а сам запустил пальцы в кусок лежавшего на столе сыра, душистого и влажного. Найдя глиняную чашку, я наполнил ее вином из кувшина.
Что‑то неуловимое, как ветер, и столь же быстрое мелькнуло поблизости. Я обернулся и заглянул в глаза смерти.
Красивое, без изъянов лицо, покрытое золотистым загаром. Волосы, которые я видел в последний раз охваченными пламенем, потрескивающими и словно тающими, отливали темным глянцем – признак отменного здоровья. Губы кривились в хорошо знакомой насмешливой улыбке. Он сказал:
– Хэн. До чего приятно видеть тебя в добром здравии.
Чашка выскользнула из моей руки и брякнулась на грязный пол, вино пролилось на ноги. Я выдавил из себя единственное слово, слетевшее с губ, подобно вздоху после внезапного падения, подобно молитве, когда ничто другое уже не помогает, – то ли шепот, то ли мысль:
– Дарий.
Но тотчас, при следующем вздохе, я, овладев собой, быстро отступил назад и поднял ладонь.
– Да покинут меня злые чары.
Я на миг закрыл глаза, а когда вновь их открыл, он стоял на месте, тихо посмеиваясь.
– Уж конечно, после всех лет обучения у меня ты способен на нечто большее.
Повинуясь инстинкту и страху, я взмахнул рукой, выхватив из воздуха оглушительно потрескивающую электрическую вспышку и метнув ее в его сторону. В тот же миг глаза его потемнели, и на пути моего пламени встал невидимый щит отрицательной силы, отчего оно взорвалось на полпути, не причинив никому вреда и наполнив помещение дымом и пеплом.
– Ну что ж, – произнес он почти в восхищении, –  рад видеть, что годы путешествий не прошли для тебя даром.
Я видел свалявшуюся ткань его плаща и пыльный ободок там, где на его плечи ложился капюшон. Я заметил на его щеках едва проступившие капли пота и медленное ровное пульсирование вены на его шее. Я чуял запах его пота, ощущал по одежде и волосам дни, проведенные им в пути. Если все это являлось иллюзией, то весьма искусной. Если же чем‑то иным… то это иное меня ужасало.
Я знал о всяких порочных и нечистых творениях магического искусства: полусгнивших трупах, начинающих дышать; гомункулах – лишенных души кусках искусственной жизни, напоминающих человеческие существа, но созданных скорее алхимией, чем природой, и даже духах, возвращенных к жизни и принявших человеческий облик. Ни одно из этих творений я не видел собственными глазами, но не имел причин сомневаться в том, что они существуют. И что бы ни явилось ко мне в образе человека, которому я помог умереть, оно не предвещало ничего хорошего.
Я хрипло произнес:
– Кто ты? Что привело тебя ко мне?
Он печально покачал головой.
– Ах, до чего коротка память молодых!
С сильно колотящимся сердцем я повернулся к столу, стараясь ничем не выдать своего волнения, и взял кувшин с вином.
– Тогда отведай вина вместе со мной и освежи мою память.
Я откупорил кувшин, словно собираясь налить вина, и в тот же миг обернулся и плеснул в него содержимым. Попытка была неуклюжей, но эффективной и дала мне то мгновение, которое требовалось для концентрации внутренних сил в форме волевой вспышки, необходимой для перемещения меня вон из таверны.
Такая явная дематериализация для Мастера – несложное дело, а заключается она в основном в иллюзии, а не в фактическом переносе материи. Суть состоит лишь в том, чтобы прикрыться щитом невидимости и ускользнуть со скоростью, которую некоторые назовут сверхчеловеческой. Я и прежде пользовался этим приемом, выбираясь из критических ситуаций, но в данном случае не ожидал, что такой простой трюк позволит мне надолго избавиться от опасного существа.
Я вновь материализовался в переулке и выждал несколько секунд, восстанавливая силы. Потом стал мысленно искать следы незваного гостя и, не найдя их, забеспокоился. Соткав вокруг себя щит невидимости, я со всех ног пустился прочь.
У меня был на Крите дом – продолговатое, неуклюжее строение на вершине скалы, с видом на раскинувшиеся внизу просторы Средиземного моря. Прямо к его двери из расположенной внизу деревни вели двести небрежно вырубленных в скале ступеней – хорошее средство для устрашения воров и злоумышленников, которые пожелали бы прокрасться ко мне ночью. Я помчался через деревню к своему убежищу, тяжело дыша от физических усилий и поддерживая щит. Но на полпути к вершине, повернув за угол, я увидел сидящего там, нога на ногу, улыбающегося Дария.
В подобной ситуации возможности человека ограничены, даже если он считает себя – пожалуй, и обоснованно – могущественнейшим магом на свете. Снадобья, чары и заклинания, способные повергнуть врага, требуют времени для приготовления и реализации. Трансмутации, с помощью которых можно скрыться, нельзя осуществить за миг между жизнью и смертью, иллюзии не действуют на призрак, как и порошки, которые я носил при себе: способные ослепить, парализовать или убить.
Я выбрал единственный оставшийся путь и исторгнул из сознания мощный поток энергии, который пронесся по поверхности скалы и должен был смести это существо, сбросив его в плещущееся далеко внизу море. Во все стороны полетели камни, облаком поднялась пыль. От сотрясения меня швырнуло на колени, и я ухватился за валун, пытаясь сохранить равновесие. С трудом поднявшись, я спотыкаясь двинулся вперед и, кашляя от тонкодисперсных частиц, забивших мое горло, перескочил через зияющую впадину, где только что сидел Дарий. Миновав ее, я увидел, как Мастер спокойно поднимается вверх вдоль края скалы, а под ногами его нет ничего, помимо воздушного пространства.
Я добрался до своего жилища с дрожащими руками и ногами, истекая потом и задыхаясь как безумец. Закрыл за собой дверь на засов. А внутри, у открытого окна, стоял, поджидая меня, Дарий.
Он поднял наполненный вином кубок приветственным, приглашающим жестом.
– Полагаю, мы собирались освежить наши воспоминания.
Я почувствовал, как у меня леденеет кровь в жилах, хотя кожа еще горела от физического напряжения и стыда. Вот уж действительно могущественный маг. Мастер неодолимого волшебства, ужасный колдун – пока не встретился с призраком собственного прошлого и не удрал, как ребенок, услыхавший шум в темноте. Я был унижен, рассержен, смущен – и по‑прежнему напуган.
– Что ты за существо? – медленно спросил я.
Дарий отхлебнул вина, театральным жестом стряхнул пыль с плаща и устроился поудобней на низком круглом пуфе, стоявшем посредине комнаты. Я недоумевал, куда подевались слуги, присматривающие за домом в мое отсутствие, кто распахнул все окна навстречу утреннему свету и морскому бризу и с помощью какой магии он попал сюда раньше меня. В моем уме проносились бессмысленные догадки.
– Такое же, как и ты, – сообщил Дарий, снова приложившись к кубку. – Могущественный волшебник, талантливый практикующий маг великого искусства алхимии. – Он посмотрел на меня поверх ободка сосуда. – Человек, который не может умереть.

В следующий момент я вошел в комнату, пригубил вина и сел неподалеку от незваного гостя, решив удостовериться в том, что передо мной человек из плоти и костей и его голос передается по воздуху, а не звучит лишь у меня в голове.
Он усмехнулся:
– Становясь старше и опытней, ты увидишь, что тебя невозможно будет обмануть иллюзией, созданной даже таким искусным магом, как я. Понимаешь, наши чувства с возрастом адаптируются, становятся более острыми и быстрыми в восприятии. Мы видим и слышим вещи, недоступные обыкновенным людям. Даже и теперь, если я проделаю какой‑нибудь трюк, ты посчитаешь его неуклюжим и глупым. И посмеешься. Как сейчас…
Он поднял кубок и плеснул его содержимое мне в лицо. Но произошла странная вещь: рубиновые капли вина ползли ко мне, плоские и сухие, словно это вовсе не вино, а наброски капель, движущиеся ужасно медленно. Я, если бы захотел, мог бы встать и отойти в сторону, прежде чем оно долетит до меня, но в этом не было необходимости: брызги превратились в ничто, не успев коснуться моего лица.
Я взглянул на Дария.
– В таком случае ты хочешь заставить меня поверить в то, что твое появление здесь – не иллюзия.
Он отхлебнул вина, которое, разумеется, вовсе не выливалось из сосуда.
– Я не восстал из мертвых, не принял облик человека, которого ты некогда знал, и не являюсь продуктом любой другой мистической манипуляции – даже столь хитроумной, как та, что вы с друзьями изобрели для фараона.
Я с трудом сглотнул: мне показалось, что моя глотка забита песком. Я уставился в кубок, не представляя, как смогу поднести его к губам и отпить вина, опасаясь, что пролью пьянящую жидкость себе на живот.
– Так вот зачем ты пришел. Наказать меня за участие в том преступлении.
И уже произнося эти слова, я почувствовал определенное облегчение, почти умиротворение при мысли о том, что мои страдания скоро окончатся и пустота исчезнет. Мышцы, напряженные от гнева и страха, в течение нескольких лет пребывавшие в напряжении, расслабились.
Он пожал плечами.
– Наша задача, Хэн, состоит не в наказании, мести, манипулировании или приобретении. Наша цель – справедливость и гармония.
Я вдруг снова рассердился.
– Наша цель? У меня нет ничего общего ни с вами, ни с развращенной философией вашего так называемого храма! Не стоило приходить сюда, убийца детей, для того чтобы сказать мне, какова моя роль!
Вспышка моего гнева не произвела на Дария никакого впечатления.
– Я пришел сюда по двум причинам, но не для того, чтобы тебя судить. Не сомневайся, это не последнее твое прегрешение против нашего учения. Знай, что даже в самых мрачных мыслях ты не сумел бы представить список преступлений, совершенных мной за многие жизни.
И вот опять это. Многие жизни. Я собственными глазами видел, как он умирал ужасной смертью в пламени; видел, как кожа стаивала с его лица и взрывались глаза… точно так же, как он, без сомнения, видел мою агонию. Было ли еще какое‑нибудь разумное объяснение его появлению здесь, кроме того, что он, как и я, возродился из пламени? Неужели мы оказались настолько глупы, что считали себя единственными людьми на свете, обладающими подобным даром?
Я медленно поднялся и достал из‑за пояса нож. Дарий не дрогнул, не уклонился, когда я подошел к нему с отведенным за спину кинжалом, а откинулся назад и распахнул плащ, обнажив грудь. Он не отводил от меня взгляда, и на миг моя решимость поколебалась. Но только на миг.
Я нанес ножом резкий быстрый удар по его груди – не смертельный удар, но достаточно серьезный, пригодный для проверки того, что я хотел узнать. Он застонал от боли, и глаза его затуманились, но из кубка не пролилось ни капли. Плоть раскрылась, словно шов в одежде – слои кожи, розовые мышцы, темные связки, – и начала набухать кровью. Но едва по груди потекло несколько ярких струек, рана начала затягиваться, превращаясь в тонкий белесый шрам, тающий у меня на глазах.
– Это правда, – прошептал я, не в силах произнести больше ни слова, хотя призвал всю свою волю.
Нож выскользнул у меня из руки и со стуком упал на пол, оставив на мраморе липкое красное пятно. Я попятился, не отрывая взгляда от Дария.
Мастер кончиками пальцев стер с груди кровь и запахнул плащ. Резко отвернувшись, я взял свой кубок, осушил его содержимое несколькими большими глотками и наполнил опять, не смея вновь посмотреть в лицо Дарию.
Думаю, именно тогда я в первый раз понял, что значит жить вечно. И в этом понимании не было ничего утешительного.
Наконец я выговорил на долгом протяжном выдохе:
– Это ты приходил к нам в пустыне.
– Да.
– Зачем?
Он пожал плечами.
– Без меня вы по‑прежнему прятались бы в пещерах и поедали ящериц.
– Но мы пытались тебя убить.
– Да, – просто сказал он.
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями.
– Есть еще кто‑нибудь?
Он ответил не сразу. А когда заговорил, голос его звучал торжественно.
– В любые времена на земле всегда есть по меньшей мере двое из нас. Так должно быть всегда.
Я смог лишь хрипло поинтересоваться:
– Что ты имеешь в виду?
– Равновесие, – ответил он.– Природа ищет равновесия, хотим мы этого или нет. К примеру… – Он отхлебнул вина с беспечностью человека, разглагольствующего о погоде. – Только другой бессмертный в состоянии убить такого, как ты или я. Равновесие.
У меня на несколько мгновений перехватило дыхание.
– Ты хочешь сказать – секунду назад я мог убить тебя своим ножом?
Он снисходительно покачал головой.
– Нет, это должно делаться с умыслом, как и все остальное. А ты не собирался убивать меня сейчас.
Я сощурился.
– Глупо с твоей стороны мне это говорить.
– Возможно. – И хотя он улыбался, глаза его казались усталыми. – Сейчас ты в это не поверишь, но придет день, когда ты более не будешь относиться к смерти безразлично, не будешь гордиться своей неуязвимостью. Ты, по сути дела, станешь приветствовать ее, жаждать, как возлюбленную, ускользнувшую из твоих объятий.
Я вспомнил о Нефар.
– У меня уже был такой день.
Едва сказав это, я подумал о том, что следует вести себя осмотрительно, ибо, как это выяснилось, передо мной сидел, пожалуй, единственный человек на земле, которого мне следовало опасаться.
Он вздохнул:
– Не беспокойся, Хэн. Я пришел сюда не для того, чтобы причинить тебе вред. И не надо меня бояться – через сотню лет или около того ты без труда сможешь читать чужие мысли. Это один из первых навыков, которыми ты овладеешь.
Мой голос едва не сорвался.
– Ты для этого сюда пришел? Учить меня?
– В сущности, да. Меня расстроило, что ты… покинул храм до завершения образования. Это никуда не годится. Я здесь для того, чтобы тебе помочь.
– У тебя нет ничего, что нужно мне.
– Ах, все‑таки есть. – Он твердо выдержал мой взгляд. – У меня есть ответы.
– Я ничего не хочу спрашивать у лгуна и убийцы детей.
– Правда? – Его безразличие проявилось в том, что он лишь слегка приподнял бровь. – Тогда я пойду. Может, снова увидимся лет через сто или около того.
Пока он шел к двери, я боролся с собственными гневом, упрямством и пустыми унылыми звуками от поступи бесконечных лет, ведущих в будущее. Я проговорил, выплевывая слова, не в силах сдержаться:
– Чем была обитель Ра?
Обернувшись, он раскинул руки ладонями вверх, и на лице его отразились умиротворенность и терпение.
– Это долгая история, и мы оба устали от путешествий. Накрой на стол, принеси еще вина, и тогда поговорим.
– Древнее это было место – даже когда я пришел туда, сто жизней тому назад.
На каменном столе лежали остатки нашего пиршества: финики и хрустящий хлеб, пропитанный оливковым маслом, мясо ягненка, поджаренное с травами, и чашки с орехами. Догорал факел, и закончился второй кувшин вина. Я откупорил третий.
– Никто не знает, с чего все начиналось и кто стоял у истоков, но назначение обители и тогда, и в твое время оставалось неизменным: сохранять мистические знания мира и воспитывать хранителей этих знаний – практикующих магов великого искусства управления Природой. – Он на миг опустил глаза. – Теперь, разумеется, нечего хранить, некого воспитывать.
Чувство вины подступило к горлу внезапной горечью.
– И на протяжении всех столетий эти практикующие маги и Мастера обновляли свою энергию пеплом невинной плоти.
Он не пошевелился.
– Со всего света туда собирали аколитов, которых отбирали по особым признакам – наследственным, либо по раннему развитию, обещающему, что из них вырастут настоящие эксперты своего дела. Понимаешь, человек с этим рождается, как рождается с предрасположенностью к маленькому или большому росту, однако узнать об этом невозможно, пока оно не проявится. Очень часто дети людей со сверхъестественными способностями проявляют те же качества, но столь же часто – нет. А иногда маг появлялся из среды обыкновенных людей, и мы узнавали о нем по слухам, окружавшим необычные обстоятельства его рождения или детства. К примеру, родиться в «сорочке» – это обнадеживающий признак, или разговаривать в детстве с невидимыми существами или животными, или проявлять небольшие спонтанные чудеса. Такие вещи привлекали наше внимание, и мы просили родителей отдать ребенка под нашу опеку. И они соглашались. О такой жизни, которую мы предлагали их отпрыскам, многие семьи могут только мечтать – духовная должность, роскошь и безопасность для них самих и всех их родственников.
– Не считая того, что никакого духовенства нет, – резко возразил я, – по крайней мере, в обители Ра. Я путешествовал по всему свету и не встретил ни одного жреца, который бы там обучался или стремился обучаться. Вы лжете семьям и убиваете детей. Никто никогда не выходил из обители Ра.
Дарий улыбнулся.
– Я вышел из обители Ра. Ты тоже. Как Нефар и Акан. За многие века набрались и другие.
Хотя я понимал, что мое любопытство лишь насмешит его, но не мог удержаться от вопроса, то и дело омрачавшего мое существование.
– А моя семья? Кто мои родители?
Дарий, не моргнув глазом, ответил,
– Твой отец – могущественный маг. А мать – уличная проститутка. Теперь след их затерялся, и им нет до тебя дела. Ты родился в придорожной канаве и был оставлен на произвол судьбы. Мать, вероятно, едва осознала, что родила тебя. Не найди мы тебя, ты бы не прожил и недели.
Возможно, дело было в вине, или в позднем времени, или в необычных обстоятельствах этого дня, но я совсем ничего не почувствовал и уже не понимал, зачем задал этот вопрос.
– Итак, – без всякого выражения констатировал я, – меня спасли от ранней смерти, вытащив из грязной канавы, чтобы сделать позже пищей для огня. – Я нехотя поднял кубок в приветственном жесте. – Прости, если я не выказываю должной благодарности.
На его лице отразилось нетерпение.
– Черт бы побрал твое невежество, Хэн. Неужели ты до сих пор не понял? Проходить Испытание никого не заставляли! Ученики приходили к нам и умоляли о позволении подвергнуться ему, прекрасно понимая, что их ждет!
– Мирису не просил, чтобы его бросили в огненную яму! – Мой голос зазвенел, когда на меня нахлынули образы той ужасной ночи. – Он не просил вас сделать его жертвой вашего торжества!
– Разумеется, просил, – высокомерно ответил Дарий.– Ни один кандидат не проходит Испытание, не будучи предварительно проинформирован. И ни один кандидат ни на миг не усомнился в том, что выживет.
Я уставился на него:
– Ты лжешь.
Он в нетерпении покачал головой.
– Подумай хорошенько, мальчик. К тому времени, когда посвященный готов пройти Испытание, он уже совершил тысячу чудес, видел сотни раз, как невозможное становится возможным. Он ходил по океану, не замочив ног, летал без крыльев, ползал на животе подобно змее и парил в вершинах деревьев, как птица. Разве он мог в таком случае сомневаться, что невредимым пройдет через огонь? Ты бы усомнился?
На миг я лишился дара речи, и в голове закрутились его суждения. Я пытался понять их логику и скрытый смысл.
– Но он не выжил!. – наконец закричал я. – Никто не выживает!
Едва произнеся эти слова, я почувствовал, как по моей спине ползут мурашки от осознания правды. Дарий твердо посмотрел на меня.
– Ты выжил.
– Нет, – прошептал я, но не потому, что отрицал то, что он собирался сказать, а потому, что не хотел это слышать.
Услышать это было невыносимо.
– Ритуал Испытания огнем – единственный способ доказать истинную природу посвященного, – спокойно произнес Дарий. – А ты бы разве не согласился пройти его, если бы вознаграждением стала вечная жизнь?
Мне хотелось спровоцировать его на ложь, испробовать на нем тактику уклончивых ответов, которой он сам так кичился; мне хотелось грозно опровергнуть его слова, заставив доказать их под страхом расплаты его собственной бессмертной жизнью. Мне хотелось с гневным воплем вскочить со стула и броситься на него, вырвать ему глаза и сдавить горло. Я не сделал ничего. Не было необходимости прибегать к сверхчеловеческой силе умственного восприятия, чтобы понять: он говорит правду.
– Мы ошиблись.
Я услышал, как в комнате прозвучали эти слова, произнесенные странным тихим голосом, который не мог быть моим… Но это был мой голос. Едва они замерли, я постарался забыть, что их говорил.
Мы ошиблись. Увиденный нами ритуал был не жертвоприношением, а добровольным выбором человека. Мы погубили храм, Мастеров, спящих учеников, знания, собранные за сто тысяч поколений, и оправдали это правом на самосохранение и защиту всего мира от значительно большего зла. Но никакого зла не существовало. Мы никогда не подвергались опасности. Все происходило как должно… До нашего вмешательства.
Я поднял кубок и отстраненно наблюдал, как дрожит моя рука. Затем снова поставил его. Я мог проглотить вино, и даже воздух при дыхании опалял, словно кислота.
Дарий продолжал:
– Понимаешь, огонь – это испытание и в то же время стимул. Многих призывают для великой работы, но лишь некоторых отбирают на роль подлинных практикующих магов, наделенных бессмертием. Только Испытание огнем активизирует исцеляющие сущности тела, и только познав собственную смерть, маг сумеет достичь высшего состояния духа. Этому научился бы и ты, если бы прошел Испытание в свое время… этому и многим другим вещам.
– Мы все разрушили. – Голос мой звучал хрипло, а слова царапали гортань, словно зазубренные осколки стекла. – Эти смерти… виной всему наши молодость, глупость и несдержанность. – Я вздохнул, и слова эти тяжело повисли в воздухе. Потом я встретился с ним глазами. – А теперь ты пришел, чтобы отмерить мне наказание. Наверное, помучить, а потом убить, как это умеешь только ты, что ты, без сомнения, уже проделал с Аканом и Нефар.
Он ласково покачал головой.
– Я ведь уже сказал тебе, что месть не входит в мои планы, и потом, ты сам подписал себе приговор. Когда ты проживешь столько лет, сколько я, то найдешь определенное утешение в ритме равновесия и поймешь, что такие мелочные побуждения, как месть, похоть и жадность, просто… неуместны.
Он вновь наполнил кубок и, отойдя в сторону на несколько шагов, на миг остановился, глядя на потемневшее окно и море внизу, в котором отражался лунный свет.
– Чего ты никак не можешь понять, Хэн, так это то, что мы, Мастера, несем ту же меру ответственности за случившееся, как и вы. Мы понимали опасность вашего тройственного союза – ведь выбрать‑то можно было только двоих! Но природа алхимической магии состоит в том, что занимающихся ею снедает ненасытная жажда творчества. Все мы стремимся открывать новое, бросать вызов общепринятому в поисках более свежих, еще более грандиозных задач. Мы понимали, что вы трое скрываете в себе потенциал чего‑то доселе невиданного среди людей нашего сорта. Мы полагали, что сможем направлять его, контролировать и дать миру еще более чудесную силу, чем могли себе представить. – Он помолчал, глядя на остатки вина, а я подумал, до чего эти слова напоминают речи Акана с его благородными мечтами и альтруистическими устремлениями. – Но мы ошиблись. Это шло вразрез с природой, и мы потерпели поражение.
Он повернулся и вновь посмотрел на меня.
– Это твое наследие, Хэн. Вот в чем состоит твоя задача и задача тех, кто выковался в пламени до тебя. Твое призвание – накапливать мудрость и при любой возможности с умом ее распространять. На протяжении истории ты не раз окажешься по правую руку от царей и воинов, давая советы. Ты станешь влиять на ход событий, определяющих путь человечества, – и всегда будешь поддерживать равновесие. Сегодня ты призываешь на войну, завтра возвещаешь о мире. Сегодня предаешь царя, завтра возвышаешь диктатора. Ты излечишь прокаженного и утаишь от умирающего ребенка лекарство. Скорее всего, ты никогда не узнаешь, во имя добра или зла совершаешь свои дела, и в конечном счете это не так уж важно, потому что такова суть жизни. И ты никогда не будешь править, – помолчав, добавил он, и голос его стал твердым и холодным, как камень в самый темный час перед восходом солнца. – Ты никогда не станешь действовать с помощью силы или прямого вмешательства. Важнейшее правило равновесия всегда заключалось в свободе выбора, поэтому отнять ее, неправильно используя магию, – наихудшее преступление против природы. Не сомневайся, это принесет тебе несчастье, ибо помни, нас всегда двое.
Я глубоко вздохнул, осознавая, что едва ли смогу подавить страх перед надвигающимся кошмаром…
– Мы уже нарушили это правило.
– Пытались нарушить, – сказал Дарий тоном учителя, исправляющего небольшую грамматическую ошибку.
Выведенный из охватившей меня странной апатии любопытством, я поднял на него глаза.
– Я говорил тебе, что пришел сюда по двум причинам, – сказал он.– Первая состоит в завершении твоего образования наилучшим образом, и главное я уже до тебя донес. Вторая причина – доставить тебе послание от Нефар.
Из всего сказанного им за тот вечер, из всего случившегося в тот день только эти последние слова заставили меня вскочить со стула с сильно бьющимся сердцем.
– Нефар? Ты ее видел?
– Она умоляет тебя приехать. Ты давно оставил их, Хэн. Ты не слышал новостей из Египта.
Мое сердце, успокоившееся было, начало снова гулко стучать в груди.
– Я слышал новости, – возразил я. – Новости о процветании, щедрости и несравненном богатстве. Слышал о том, что расцвели искусство и музыка, что глупые боги позабыты, и о том, как самозабвенно любят друг друга новый царь и его жена. Я слышал…
– Ты пропустил мимо ушей главное: отныне по Египту, опустошая его земли, маршируют чужеземные армии, а фараон, пребывающий в сверкающем, обнесенном стеной городе, который стоит на реке, не в силах им помешать. До тебя не дошли вести о том, что жрецы старых богов собирают войска и готовятся подняться против него, но, что самое важное, Хэн, ты не слыхал о том, что происходит с самой Амарной… с фараоном. Они изо всех сил старались сохранить это в секрете, но больше не могут отгораживаться от правды. Ваша магия оказалась несовершенной, Хэн, – продолжал он.– Энергия, необходимая для такого грандиозного колдовства, не может быть почерпнута из полузабытых текстов и полученных экспериментальным путем составов. Только возраст и опыт позволили бы вам завершить это колдовство. Как и в случае с тем соколом и мостом, ваша магия оказалась с изъяном, без крепкого ядра. Она уже начала распадаться, все запущенное вами в ход рассыпается в прах. Через несколько недель Нефар и Акана разоблачат как самозванцев, и жрецы разорвут их на части. Я поймал себя на том, что тяжело дышу.
– Жрецы или любая армия причинят им не больше вреда, чем мне.
Дарий ответил:
– Ты забыл. Тело, которое занимает Акан, ему не принадлежит. Уверяю тебя, они оба уязвимы. Это лишь одна из причин, по которой черная магия запрещена.
Тогда я вспомнил того Дария, которого знал в обители Ра, – наставника, обучавшего нас при помощи хитростей, чье мастерство было основано по большей части на двуличии. Я понимал, что, какими бы правдивыми ни казались его прежние слова, сказанное сейчас могло оказаться ловушкой для нас, изощренной платой за содеянное. И все же в его словах чувствовалась определенная логика, зерно истины, которым я не мог пренебречь.
– Зачем тебе беспокоиться о нас? – спросил я. – Зачем доставлять мне подобное послание? Ты уже сказал, что наша магия нарушила главный закон равновесия и что такие вещи никогда не остаются безнаказанными. Ты не заставляешь меня вернуться, чтобы восстановить целостность заклинания и реконструировать иллюзию, которую ты только что назвал преступлением?
– Нет. Я говорю только, что Нефар послала за тобой, ибо знает то, чего Акан не допускает, – объединившись вновь, втроем вы исправите содеянное и вернете Акана в его прежнее состояние.
С трудом сглотнув, я попытался скрыть бушевавшие в моей душе эмоции. Вернуться к ним, после того как они меня оттолкнули. Спасти Акана, предавшего меня. Стать нужным. Вернуться к Нефар. Вновь ощутить связь, вновь соединиться в проявлениях нашей магии с ее энергией и великолепием, почувствовать, как наша воля творит чудеса, врывающиеся в реальный мир. Вернуться к ней.
Если существовала хоть малейшая вероятность того, что Акан в опасности, хотя бы намек на возможность того, что Нефар за мной посылала, я должен был ехать. Думаю, Дарий с самого начала знал, что я не смогу отказать.
Он ласково произнес:
– Я уже говорил тебе раньше, Хэн. Мне не удастся тебя обмануть. Прикоснись к моим мыслям, найди ложь, если сможешь. Давай. Попробуй.
Все произошло так, словно, побуждаемый им, я просто вспомнил, как это делается. Так однажды тренированная мышца обретает прежнюю форму от небольшого усилия, даже после долго периода неупотребления. Я ощутил, как мое сознание скользит к нему в виде вопроса, и обнаружил в его голове мешанину ответов из образов и отрывочных звуков, словно в собственной памяти. Гниющий на полях урожай, лежащие вдоль дорог раздувшиеся трупы животных, злые, голодные люди, собирающиеся в толпы. Мелькнуло лицо Нефар с полными отчаяния глазами, ее голос: «Его имя Хэн, его называют Черным Воином. Ты должен найти его и привести ко мне…»
Я взглянул на Дария.
– Ты мог бы населить свое сознание этими образами, чтобы обмануть меня. – Но я не считал, что он это сделал. И в тот же миг я понял нечто еще. – Она говорила не с тобой. Нефар не посылала тебя ко мне. Ты ее не видел.
Дарий согласился:
– Дворец и прилегающая территория защищены вашей магией, помнишь? Вы сделали так, что туда не может пробраться ни один маг. Умная предусмотрительность, между прочим, до которой, возможно, даже я бы не додумался. Эта часть колдовства все еще действует – пока. Я не сумел подобраться поближе. Но услышал ее мысли и встретил ее посланца. – Дарий улыбнулся. – Он не собирался выполнять приказание своей госпожи. У тебя ужасная репутация, и он сильнее боялся тебя, чем ее.
Я ненадолго замолчал, пытаясь разобраться в мыслях, проносившихся в моей голове. Но в конечном счете решение я уже принял.
Плечи у меня одеревенели.
– Совсем несложно определить, говоришь ли ты правду. Я вернусь в Египет. Если все обстоит так, как ты говоришь, я узнаю об этом задолго до возвращения в Амарну.
Он кивнул.
– Если позволишь, я поеду с тобой. Я еще многому должен тебя научить, да и путешествие пройдет быстрее, если мы займемся делом.
Я замер в нерешительности, но не знал, как ему помешать.
– Отправимся завтра утром.
Я направился к двери, уже мысленно занятый приготовлениями к путешествию, мечтая поскорее лечь в постель. На пороге я обернулся.
– Это ведь Нефар, верно? – тихо спросил я. – Мы с Аканом могущественны, а Нефар всегда являлась катализатором, умножающим наши силы, подобно тому, как стекло усиливает жар солнца и создает огонь. Ваша ошибка не наша тройственность, а одна Нефар.
Он не ответил, но я понял, что прав.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Едва ступив на землю Египта, я выяснил, что Дарий не солгал. До горизонта простирались поля неубранного зерна; каждый стебель в три раза выше человека, черный, как сажа, разлагающийся на солнце и рассыпающийся в прах, если до него дотронуться. Ветки деревьев гнулись под тяжестью перезрелых плодов, которые при прикосновении лопались и кишели червями. Издохший от жажды домашний скот лежал прямо на берегах Нила, от вод которого исходило зловоние мертвой рыбы и гниющей плоти. Города были переполнены раздраженными торговцами, плачущими детьми, их худыми рассерженными матерями и мобилизованными солдатами. Остатки лишенного всех прав духовенства при любой возможности разжигали в населении вспышки дикой злобы против фараона. В Фивах уже произошли бунты.
Повсюду, куда бы мы ни шли, было одно и то же. Пока мы поднимались вверх по реке до Амарны, мое потрясение переросло в отчаяние.
– Мы так хорошо все предусмотрели, – сказал я в какой‑то момент, но на фоне нашего поражения мое заявление прозвучало совершенно неубедительно. – Мы усердно трудились, чтобы позаботиться обо всем…
Дарий ничего не сказал, но ответ был очевиден. Мы допустили ошибку. Но никто не смог бы ее избежать.
Ах, до чего прекрасен был город Амарна с его потрясающими возможностями, поэтому наша неудача воспринималась особенно болезненно – она поразила меня в самое сердце, словно острым кинжалом. На мгновение, преодолев ворота, я увидел мысленным взором, каким некогда был этот город – каким мы мечтали его увидеть. Сверкающие каменные стены, расписанные лазурно‑золотыми фресками; центральный водоем, в котором отражаются возносящиеся ввысь колонны храма, а на поверхности озера экзотические водяные птицы всех оттенков радуги. Улицы, вымощенные розовым мрамором с бронзовой окантовкой; центральный фонтан, воды которого низвергаются с высоты десяти этажей на скульптурную группу из двух мужчин и одной женщины, чьи высоко поднятые соединенные руки держат символ бесконечной энергии в виде трех сфер – «Алхимики». Из фонтана с журчанием вытекают небольшие речки, каждая из которых выполняет отдельную функцию – крутит колеса, вырабатывающие электроэнергию, поливает висячие сады, поля зерновых и фруктовые сады, моет улицы и удаляет из домов отходы, утоляет жажду людей и домашнего скота, наполняет бассейны и ванны. Вода затем очищается, и цикл начинается снова – искусное творение инженерной мысли и фантазии.
Мысленным взором я видел то, что не существовало в реальности: высокие пушистые растения насыщенных синего, ярко‑розового и цвета королевского пурпура, поющие от касаний ветерка, как небесный хор, призванные услаждать взор и слух, здоровые загорелые дети двух‑трех лет, играющие в игры, построенные на сложных математических концепциях, совершающие открытия алхимических формул. Центры искусств на каждом углу, стихи, произносимые уличными продавцами, плывущая в воздухе музыка. Члены семьи, разделяющие радость друг друга. Наслаждающиеся друг другом любовники. Жизнь во всей своей полноте – богатая и прекрасная – на земле вечного солнца.
А вот что предстало предо мной в действительности: почти пустынные улицы в разгар дня, каменная стена, рассыпающаяся в прах от прикосновения руки, выцветшие и полинявшие, некогда ярко раскрашенные колонны. Тележка продавца была перевернута и брошена; из нее высыпалась масса почерневших, сморщенных фруктов. Увядшие цветы в огромных вазах, пальмы без листьев и шум ветра, шелестящего в мертвой коричневой листве, словно кости скелета при ходьбе. Горбатая мать быстро оттащила с нашего пути девочку с уродливым наростом на лице; на нас поднял усталые глаза безрукий нищий. С пеной у пасти, покачиваясь от жары, шел зверь экзотического вида, его полосатая шкура свисала с костяка сухими чешуйчатыми клочьями. Над теми местами, где под поврежденной кожей обнажилась плоть, жужжали гигантские мухи.
Громадный фонтан выплевывал вверх густую булькающую струю грязи, падающую на разбитые остатки скульптуры и наполняющую каналы вязкой зловонной жижей. Над забитыми тиной протоками вились тучи комаров и мух. Подойдя к скульптуре, я натянул на лицо капюшон плаща, чтобы не вдохнуть мерзких тварей.
Две мужские фигуры композиции остались без рук, так что их пальцы не были больше сплетены. От лица одного из юношей отлетел кусок, а грязь, стекающая по лицу девушки, походила на слезы. Я вытянул руку, чтобы прикоснуться к ней, и моя кожа тотчас почернела от жалящих насекомых. Когда я дотронулся до резной каменной складки на тунике, часть ноги скульптуры отвалилась и плюхнулась в грязь.
Я отвернулся, не в силах произнести ни слова. Горло сдавили боль и разочарование. От чувства вины мне свело желудок, словно стая голодных грифов вцепилась в мою плоть. Смог бы я предотвратить все это, если бы остался? Неужели мои эгоизм и гнев привели к краху благороднейшей из когда‑либо задуманных утопий?
И все же я бы солгал, если бы не сознался в позорном чувстве самооправдания – ведь на скошенном поле моих надежд упорно поднимал голову маленький безобразный сорняк удовлетворения. Поэтому, когда мы с Дарием шли по пыльным полуразрушенным улицам в сторону дворца, я хранил молчание не только от потрясения, но и от стыда.
Ворота дворца висели, распахнутые, на сломанных петлях. Одну створку когда‑то украшала мозаика из полудрагоценных камней с изображением прекрасной царицы, но кристаллы уже начали превращаться в песок и выпадать, оставляя в тонком профиле зияющие дыры. Сквозь трещины в облицовочных камнях, когда‑то искусно раскрашенных и позолоченных, образующих изображение карты Египта, проросли сорняки. Сейчас ничего не осталось, кроме грязных осколков потрескавшейся краски и разбитых камней.
Я стоял у ворот, сознавая, что у меня недостанет смелости идти вперед.
Я, убивший в битвах сотню мужчин и еще дюжины в приступах гнева. Я, способный наслать чары на целый город и заставить всех его жителей упасть на колени из страха передо мной. Я, смотревший в лицо смерти и смеявшийся каждый день на протяжении всей жизни, не мог найти в себе решимости, для того чтобы войти в эти ворота и лицезреть конечный результат величайшего поражения всех времен.
Я пробормотал:
– Не знаю, как все это исправить.
Голос мой прозвучал глухо.
Дарий коснулся моей руки. Лицо его оставалось спокойным, голос тихим.
– Я знаю.
Я произнес слова, которые должны были снять заговор защиты и пропустить Дария за ворота.
Грандиозный внутренний двор – место для прогулок изысканных придворных и приглашенных сановников, которых обычно развлекали с пышностью, принятой в лучшей части Египта, – оказался пуст. В водоеме стояла зеленая неподвижная вода, в ней гнили растения, финиковые пальмы сморщились и засохли, повсюду жужжали большие мясные мухи. Продвигаясь в глубь двора, мы услышали звуки рыданий и увидели женщину, склонившуюся над телом мертвого ребенка.
За стенами когда‑то величественного дворца происходило в основном то же самое. Возле источенных деревянных стен лохмотьями болтались тонкие шторы и шелковые занавеси. В воздухе висела пыль от крошащихся камней. Наши шаги эхом отдавались в пустых коридорах. Большие декоративные деревья, когда‑то охлаждавшие и очищавшие внутренний воздух, теперь превратились в почерневшие обрубки. Великолепно раскрашенные стены и полы потускнели. По пути мы встретили лишь несколько человек, убегавших со скудным имуществом, которое им удалось спасти. Все казалось холодным, застывшим, безжизненным.
Мы нашли их в царской опочивальне. Эта комната, их последнее прибежище, казалась почти неповрежденной – полированный мраморный пол, богатые ткани, на стенах росписи золотой, лазоревой и малиновой краской. Просторное ложе по очертаниям напоминало огромную ладью, которые плавают по Нилу, оно было украшено позолотой и от носа до кормы увешано многослойными шелковыми занавесями. На кровати лежала фигура, кажущаяся очень маленькой и почти скрытая под морем полотна, но я не мог различить черт сквозь полог постели. Первой я увидел Нефар, и при взгляде на нее сердце мое остановилось в груди.
И по сей день встречаются люди, для которых она остается эталоном красоты. Такой, во власти и славе, ее изображали на парадных портретах: в искусно сшитом платье и с тщательно подобранными украшениями – высокий тяжелый парик, сильно насурьмленные глаза, накрашенные губы, изящная шея увешана тяжелыми золотыми ожерельями, в ушах – искусно сделанные серьги. Это то изображение, которое считается в мире высшим проявлением красоты: совершенные черты лица, прекрасное телосложение наряду с богатством, аристократизмом и роскошью.
Но в моей памяти запечатлелась другая картина – такой я увидел Нефар в тот момент – стройная девушка с темными, упавшими на плечи волосами, в свободной, доходящей до пола мантии, без косметики и украшений. Она повернулась, когда я входил в комнату. Она держала руку на горле, а глаза ее блестели от слез.
– Хэн, – прошептала она.
А потом подбежала ко мне и бросилась в мои объятия. Я обнимал ее так, словно пытался удержаться за край скалы при сильном ветре. Она сжимала мои грудь и шею, я чувствовал на коже ее влажные поцелуи.
– Я смотрела, как ты идешь сюда – не могла в это поверить, – я так долго ждала, так надеялась… почему ты нас покинул? Как мог ты нас бросить? Мы молились о том, чтобы ты вернулся! О Хэн, благодарю тебя, благодарю тебя за то, что ты пришел! Мы сможем это спасти, все спасти, раз ты вернулся!
О, эти слова, которые я жаждал и боялся услышать. Ее голос, прикосновения, запах, они заполнили мои чувства, и я тонул в них, таял; был окутан, задушен и пропитан ею. Я припал к ней, как жаждущий к колодцу, – и пил жадно, большими глотками. Я прижимал ее к себе так сильно, что стал бояться, как бы не раздавить ее в объятиях. А потом она произнесла эти слова: «Мы сможем все спасти, раз ты вернулся», и из моего тела ушла дрожь непомерной радости, уступив место чему‑то сухому и холодному.
Я взял ее лицо в свои ладони, заглянул в ее яркие глаза, полные надежды и боли, и сказал:
– Нет, Нефар. Не сможем.
Она отступила от меня на шаг, но по ее лицу я понял, что мои слова для нее не сюрприз. Она умоляла меня не взять их назад, а сказать, что они неверны.
– Ты не понимаешь, – сокрушенно прошептала она, – Акан…
На ложе заворочалась какая‑то фигура, медленно высвобождаясь из груды покрывал.
– Хэн. – Голос его прозвучал хрипло и нетвердо. – Посмотри на меня.
Когда я подошел, он опустил ноги с края кровати.
– Я теперь почти не встаю с постели, – сказал он. – Это не больно, правда. Но… негоже людям меня видеть. Не могу допустить, чтобы они меня увидели.
На нем была белая мантия с длинными рукавами и глубоким капюшоном; его голос, казалось, исходил из толщи ткани. Я не мог не заметить, что ткань в нескольких местах заляпана розовыми пятнами, как бывает, если человек неряшливо ест. А потом он поднял руку и отодвинул назад капюшон.
Его лицо.
Его лицо начинало истаивать.
Словно кожа была глиняной маской, постепенно тающей от тепла, начинающей терять сцепление с костяком и соскальзывающей с него студенистыми каплями. На месте носа осталась лишь мягкая липкая ткань. Плоть окоема одного глаза просочилась в глазницу, а глаз растаял. Я увидел влажную мышцу одной щеки и бело‑голубую перепонку над виском. Я понял, что розоватые пятна на его одежде – не от пищи, а от его плоти, отслаивающейся полосами.
Я вспомнил жалкого полосатого зверя, которого видел в городе, – существо, каких в природе не бывает, с его отваливающейся шкурой и плотью, поедаемой мухами. Я с трудом сдержал дрожь.
Я не успел отстраниться, и Акан схватил меня за руку. Его ладонь оказалась влажной и скользкой, и я не осмелился взглянуть на нее, но пожатие было твердым.
– Хэн, теперь все пойдет как надо, раз ты здесь. Это все пустяки, это можно исправить. Все эти годы наша идея работала просто великолепно. Жаль, что ты не видел этого, Хэн. Но ты посмотришь, когда мы наведем тут порядок. Все, что требуется, это несколько корректировок…
– Нет. – Я отдернул руку, сдерживая сильное желание соскрести с пальцев остатки его влажной клейкой плоти. Я заставил себя взглянуть на него, на это отвратительное существо, не бывшее ни Аканом, ни фараоном, ни даже копией того или другого, и повторил более твердо: – Нет, Акан, мы были не правы, мы совершили ошибку. Эта магия – ее нельзя исправить, как и мост, рухнувший в воздухе. У нас нет умения, нет опыта – мы не знаем, как это делается, мы лишь думали, что знаем. Существует мир неизвестных нам явлений, которые мы можем никогда не познать, и это одно из них. Мы ошибались относительно обители Ра, Испытания, Мастеров. Мы видели не жертвоприношение, а проверку, и не только мы вышли из огня измененными – есть и другие, подобные нам, – бессмертные. Я привел с собой одного из них. Я привел Мастера, чтобы он вам помог.
Я выпалил все это в спешке, почти на едином дыхании, а когда замолчал, вперед выступил Дарий, словно материализовавшийся среди теней в пыльном углу того же цвета, что его мантия. Акан сказал только: «Нет!» – резким, задушенным голосом, почти потерявшимся в истошном крике Нефар. Она обернулась и увидела Дария.
Мастер спокойно произнес:
– Хэн сказал правду. То, что вы здесь совершили, амбициозно, великолепно, изумительно – и безнадежно в своем несовершенстве. – Он подошел ближе и заговорил более мягко: – Ты никогда не задумывался над тем, Акан, почему черная магия – запрещенный ритуал? Разве тебе не приходило в голову, что за все минувшие века не нашелся бы ни один практикующий маг, который не совершил бы задуманного вами, если бы это было возможно? Черная магия запрещена просто потому, что она не действует. Все, что противостоит природе, не в состоянии создать ничего, кроме хаоса.
Акан хрипло произнес:
– Ты ошибаешься. Наша цель – управлять природой, делая невозможное возможным.
– Наша цель, – откликнулся Дарий, – поддерживать равновесие.
Что‑то во мне зашевелилось – чувство непонятной досады, что‑то важное, но неопределенное – то, что мне следовало понять в тот миг, когда Дарий заговорил. Но, однако, я упустил мысль. «Наша цель – поддерживать равновесие…»
Нефар тихонько спросила:
– Ты жив. Как такое возможно?
Он подошел к ней.
– Это скучная история. Я расскажу тебе поинтересней. Историю об одном великом маге, прожившем сотню с лишим жизней. Он жил так долго, что устал жить. У него были женщины, одна за другой, и много детей, большинство из которых умерли. Но случилось так, что в течение пары десятков лет у него родились трое отпрысков от разных матерей, и этот маг, этот великий чародей, способный сделать все, что угодно, но только не умереть, увидел в каждом из детей обещание чего‑то необычного. И жизнь неожиданно перестала казаться ему такой длинной, а дни такими однообразными. Законы равновесия требовали, чтобы он взял только двоих для обучения премудростям магии и последующего испытания. Но он не мог решить, какого ребенка оставить. Поэтому привел всех троих в обитель Ра.
«Это против природы». Эти слова звучали у меня в голове, тревога моя росла. Сердце, непонятно почему, учащенно и тяжело билось в груди.
Дарий взял лицо Нефар в ладони и нежно на нее посмотрел. Она не отрывала от него широко распахнутых изумленных глаз, слегка раскрыв губы. В этот момент, вырванные из времени, они были похожи на любовников. Он тихо произнес:
– Ты была моим любимым ребенком, Нефар.
«Это ведь Нефар, верно? Она была катализатором…»
Я вскрикнул:
– Нет!
Я бросился к нему, но слишком поздно. Какой‑то один миг она стояла и вопросительно смотрела на него, живая, с бьющимся сердцем и вздымающейся грудью. Одно незаметное движение кисти – и все ее шейные позвонки рассыпались в его ладони. Он нежно наклонил ее голову к плечу, и она сползла на пол, как кукла с перерезанными ниточками.
Нефар не прошла сквозь огонь, и это знал только Дарий. Убить ее не составляло труда.
Я слышал крик ужаса, сорвавшийся с губ Акана, но он показался мне смутным и отдаленным – столь же тихим и незаметным, как мяуканье кошки, по сравнению с громоподобным ревом ярости, родившимся в моей в груди, поднявшимся по гортани и едва не разорвавшим мне рот. Этот вопль промчался по комнате, как обезумевшее живое существо, колотясь о балки и стены, – моя боль, моя ярость, моя вина.
Ибо это я привел его сюда. Мне следовало догадаться о его намерении – он дал мне все шансы понять его, – а я привел его сюда. Я привел Смерть.
Я помню, как он посмотрел на меня и сказал тихо, но отчетливо:
– Это был единственный выход, Хэн.
И он даже не попытался защититься, когда я бросился на него в порыве слепой ярости и боли, когда разорвал ему горло, сокрушил ребра, разодрал плоть и вырвал из груди сердце. Только другой маг способен убить бессмертного. Он сам сказал мне об этом.
Я понял все слишком поздно. Сотворив эту магию, призвав ее темные силы, мы совершили преступление против природы и законов, по которым жили нам подобные. Дарий вовсе не собирался помогать нам, его единственной целью было помешать нам создать ее повторно. Он мог бы попытаться убить меня или Акана, но Нефар являлась средоточием нашего могущества. Без нее мы стали… обыкновенными.
И наша магия не имела силы.
Акан бросился на пол подле безжизненного, искалеченного тела Нефар. Его лицо начинало исцеляться, постепенно черты, украденные нами у мертвого фараона, исчезали, и восстанавливались его собственные. Он этого не замечал. Его лицо исказила боль, когда он взял Нефар на руки.
Оступившись, я сделал несколько шагов назад, скользя по крови моего родителя, и уставился на его изуродованный труп. Он научил меня единственной истине, которую я запомню навсегда. Он заранее знал, что никогда не покинет дворец. Чтобы восстановить равновесие, он пожертвовал собой. А я стал его инструментом.
Акан изливал горе в воплях, уходящих ввысь, и прижимал к себе безжизненное тело Нефар. А я, убивший возлюбленную и отца, не мог рыдать. Стоя на коленях в луже крови, я застыл с остановившимся взглядом, а вокруг догорал день, и ночь обволакивала мою душу своим покрывалом.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ВЕК ОТКРЫТИЙ

Венеция
1586 год

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Итак, триада была нарушена, магия уничтожена. Как и великое чудо, создавшее Амарну, город, к великолепию которого никогда более не подошла человеческая цивилизация. Искусство и наука опустились до ординарного уровня, великие преобразования в обществе и религии исчезли из людской памяти, и секреты, способные изменить мир, навсегда остались лежать под обломками повергнутых богов.
Обратимся теперь к стремительно пролетающим годам. Поднимаются и гибнут цивилизации, подобно океанским волнам – сегодня могущественные, в пене белых барашков, завтра поглощенные бездонными неподвижными водами времени. Приходят и уходят пророки, и даже пирамиды погружаются в пески давно позабытых бурь. Воины в металлических доспехах скачут вперед, чтобы завоевывать и притязать, и возвращаются домой с сокровищами из экзотических стран. Народы терпят бедствия и гибнут. Поднимаются соборы. Горят библиотеки. Длятся и завершаются войны, вспыхивают и гаснут эпидемии, технологии то развиваются, то движутся вспять. И подобно слабой искре, которую укрывают от ветра, вспыхивает, занимается и продолжает гореть надежда.
Да, да, присмотритесь, и вы заметите – на горизонте времен то и дело мелькает моя тень. Я совершал ошибки. Я сеял зло. Я творил добро. Но скажу вам вот что: что бы я ни делал и какими бы средствами ни пользовался, я всегда усердно старался выполнять обет, который однажды так безрассудно нарушил, – жить по законам облеченных могуществом людей. Я трудился для сохранения равновесия даже ценой человеческих боли и страха. Я поклялся себе, что никогда более не совершу эту ошибку и не позволю чувствам возобладать над разумом.
Я заводил жен и любовниц, видел, как они умирают, и по‑своему – мелочно и суетно, как это принято у смертных, – любил их всех. Мое семя ни разу не оплодотворило лона обыкновенной женщины, и я в конце концов понял, что так будет всегда, и даже обрадовался собственному бесплодию. Увидеть своего ребенка, плоть от плоти, полюбить его, связать с ним свои надежды, а потом наблюдать, как он умирает – и не однажды, а снова и снова, – такого наказания, верно, не заслуживал даже я.
Бывали времена, когда я думал, что сойду с ума от одиночества. Прожить сто лет… ах, это кое‑что. Но жить двести, триста, а потом и тысячу лет и за все это время не найти никого, кому можно сказать: «Да, я помню, когда мы играли вместе…» или «Вот, в молодости…». Это одиночество ни с чем не сравнимо.
На протяжении столетий я накопил много богатства. Я научился притворяться старым и умирающим, а затем возвращаться в качестве собственного наследника с притязаниями на свое добро. По всему свету стояли дома, наполненные дорогими мне сокровищами, и время от времени я наслаждался ими, а потом они мне надоедали. Не с кем было ими поделиться, никто не мог оценить все те чудеса, что я видел и совершил, никого не занимали воспоминания, связанные с каждой безделушкой. Ни одно произведение искусства не вдохновляло меня, ни один драгоценный камень не сиял.

Однажды в Риме мне показалось, что я мельком увидел человека, напоминающего Акана, – он там подстрекал к ереси в одной религиозной секте. В течение нескольких лет я как одержимый пытался его разыскать, но либо мне не хватало умения, либо он не хотел, чтобы его нашли. А потом в Константинополе я услыхал о человеке, который мог оказаться им, и пересек континенты в поисках его, но в конечном итоге ошибся. И тогда я оставил это бесплодное занятие на несколько столетий. Даже убедил себя в том, что не скучаю по нему, что отлично обойдусь без себе подобных, что вполне доволен одиночеством и с удовольствием разыгрываю придуманные роли. Но я его не забыл.
В следующий раз я услышал об Акане в четырнадцатом веке, тогда он был французом и открыто практиковал алхимию. Тогда же он приобрел репутацию известного филантропа, и его имя вспоминают до сих пор. Вы можете спросить, почему я не пошел к нему тогда? Почему не разыскал его, страдая от преследовавшего меня ужасного одиночества? Что же, объяснение простое и вполне мирское: несмотря на все магические способности, я всего лишь человек и потому не знал, он это или нет.
Только много лет спустя, когда появились слухи о великом бессмертном алхимике, которого видели в разных частях света спустя десятки, даже сотни лет после того, как он скончался во Франции, начал я догадываться. Но – слишком поздно, ибо он вновь исчез.

В Италии шестнадцатого века искусство алхимии прославляли и одновременно опасались его. В период, известный как средние века, «старую магию» запретили, ее адептов преследовали и уничтожали, пока не осталась лишь горстка тех, кто знал ее секреты, и еще меньше тех, кто помнил ее истины. Но в Италии наступило великое Возрождение – время восстановления забытых наук и утерянного опыта, вновь возникла тяга к прекрасному и мистическому. И тогда, в роскошном и сомнительном средоточии творчества и распада, коим являлась Венеция, я вновь встретил Акана.
Но как же я в конце концов отыскал его – спросите вы? Этот дурень написал книгу.
Время не слишком изменило его, моего Акана. Он по‑прежнему стремился всех просвещать. По‑прежнему верил в силу Истины. Все так же пытался реконструировать потерянное… и все так же делал это, невзирая на законы здравого смысла.
Честно говоря, я не читал его произведение. В то время я дал волю своей новой страсти к строительству, проектированию великолепных дворцов и возносящихся ввысь соборов. В этом деле присутствует постоянное стремление создать нечто совершенное из несовершенной материи, желание прикоснуться грубым и материальным к божественному – пусть на миг. Воплощение идеи, проекта в физическом мире камня, строительного раствора и стекла представлялось мне тогда, как и теперь, истинной алхимией.
Я как одержимый занимался своими зданиями и почти забросил магию. Но в оккультных кругах ходили слухи о прекрасном сочинении, о великом даре миру – «Книге без слов», как ее называл автор, чьи зашифрованные рисунки предположительно содержали в себе формулу создания философского камня. Ах, снова этот камень! Только дилетанты воспринимают его буквально. И только Акан мог додуматься использовать его в качестве символа для некоей гораздо более разумной магии.
Я боролся с собой почти целый год. Я погружался в работу, стараясь забыть, что когда‑то слышал об эксцентричном маге, который, по утверждению знатоков, являлся последним из великих практикующих магов древности, алхимиком, открывшим секреты вечной жизни и уединившимся в Италии ради творчества.
Я опасался, что он не захочет со мной встретиться, потому что все еще ненавидит меня. Я боялся, что после долгих, холодных и пустых лет поисков я наконец найду своего брата, а он повернется ко мне спиной.
Но в человеческом сердце скрывается сила, более неодолимая, чем здравый смысл, более могущественная, чем страх. Она превращает королей в трусов, священников в солдат, а самых слабых людей в героев. Ее называют любовью. Но корень ее в обыкновенном одиночестве.
Вот как весна 1586‑го застала меня на ступенях виллы вблизи моста Вздохов. Внизу тихо журчали воды канала, за спиной я слышал звуки весел гондольера, удаляющегося на лодке в ночь, окутанную туманом, пахнущую морскими водорослями и старой магией. То, что здесь находится жилище алхимика, было очевидно, пожалуй, только для собрата по ремеслу. Я не заметил густых клубов дыма из труб, коптивших небеса в таких городах, как Париж или Прага, где алхимики – которых по понятной причине называли «коптилками» – селились плотно, занимая целые улицы. Я уловил слабый запах паров кислоты из жарко горевшего очага, услыхал низкое гудение алхимической печи, спрятанной глубоко в недрах дома, – но только потому, что мой нос улавливал подобные запахи, а уши выделяли из симфонии шумов знакомые звуки. На входной двери красовалось цветное изображение змеи, кусающей себя за хвост, уже поблекшее под действием вредоносной влаги, постепенно разрушающей Венецию с самого ее возникновения. Многие люди узнали бы этот символ, но лишь двое из ныне живущих могли бы объяснить его смысл, опираясь на знания обители Ра. Я и Акан.
Есть одно вещество, которое, будучи медленно смешано с азотной кислотой и под заклинание мага нанесено на твердый предмет, состоящий из элементов земли – такой как камень или дерево, – заставляет молекулы этого предмета на краткое время разъединиться. Я применил это вещество для того, чтобы просунуть руку сквозь стену дома Акана и отодвинуть засов, защищающий от нежданных гостей.
Тихо проскользнув в темную прихожую под щитом невидимости, оберегавшим меня от слуг, которые могли бы оказаться внутри, и в оболочке защитных чар, призванных избавить меня от всяких неожиданностей, я приступил к обследованию дома.
Я принес с собой маленький светящийся шар, который по моему желанию мог испускать свет разной интенсивности: его хватило бы и на банкетный зал, и на мышиную норку. Пробираясь по незнакомым помещениям, я рассеивал лишний свет с помощью щита невидимости, стараясь случайно не разбудить спящих обитателей дома.
Лучи моего «фонарика» выхватывали из мрака изящные колонны, отбрасывавшие янтарные тени на оштукатуренные стены и великолепные «обманные» фризы с изображением сцен из давних времен. Полы были из полированного розового мрамора, инкрустированного лазуритом, на куполообразных потолках резвились купидоны. Я восхищался высокими окнами, проходами под изогнутыми арками и словно парящей в воздухе элегантной, высеченной из мрамора лестницей, разделяющей огромный холл надвое. В ее конструкции прослеживались мои любимые приемы. Мысль о том, что виллу, в которой живет Акан, мог построить мой ученик, позабавила меня. Позабавила и встревожила, а отчего – в тот момент я не знал.
В доме царила сонная тишина ранних утренних часов. Я, пролетающий через залы и пустые до поры комнаты, в компании туманного света – настолько слабого, что он мог оказаться всего лишь плодом воображения какого‑нибудь мечтателя, – ощущал себя призраком. И все‑таки я знал, что Акан в доме. Он ведь остался моим братом, и я ощущал его присутствие так же верно, как собственное сердце, тяжело и глухо стучавшее в груди.
Я поднялся по лестнице к пышной приемной, обитой золотистым и красным штофом; шесть выходящих из нее арочных дверей вели в огромную бальную залу. В гостиной висели люстры столь тонкой работы, что в темноте напоминали тончайшие паутинки. Я заглянул и в музыкальную комнату, и студию для рисования, благоухающую свежими цветами. Этот особняк по многим признакам скорее принадлежал богатому молодому человеку со вкусом и понятием о жизни, знающему, как сохранить свое весьма неординарное место в обществе, а не алхимику.
Другая лестница, на этот раз из резного кипариса, напоминающая увитую цветами шпалеру, вела к анфиладе комнат, отделанных красным бархатом. Здесь пахло вином и сексом. Я на миг осветил фонариком двух спящих мальчиков, раскинувшихся среди покрывал, но и тут не обнаружил ничего интересного. Рядом помещалась студия художника – в ней на мольберте стояло неоконченное полотно, на котором был изображен один из мальчиков. Другие комнаты пустовали. В спальне я обнаружил пребывающую в объятиях Морфея женщину – ее рыжие кудри разметались по подушке, однако мужчина, храпевший на кремовых холмиках ее грудей, не был Аканом.
Наконец я вошел в комнату, которую искал, и замер. Я стоял неподвижно, заслоняя свет, сдерживая дыхание и жизненную энергию, и рассматривал ее.
В жизни человека, независимо от того, сто лет он прожил, тысячу или десять тысяч, память – вещь специфическая. Кажется, что определенные события застывают во времени, оставаясь такими же отчетливыми, какими были в реальности, другие – размываются и тают. Похоже, отчетливость памяти не имеет никакого отношения к значимости происшествия. Возможно, вы хотели бы узнать, встречал я Юлия Цезаря или нет. Но я и сам охотно задал бы кому‑нибудь этот вопрос. Но я могу в точности описать, как пахла река Тибр в один зимний день за сто лет до его рождения. Логично предположить, что увеличение продолжительности жизни влечет за собой возросшую способность запоминать то, что человек узнал и испытал, но это не так. Человек учится полагаться на иные способы сохранения того, что для него ценно.
Стены личной спальни Акана покрывали росписи, и я сразу понял, что это такое: его воспоминания. Там обнаружилось несколько пейзажей – на некоторых шумело море, – но преобладали портреты. В большинстве своем женские. Его жен.
Они были изображены на разных жизненных этапах – от юной невесты до пухлой матроны; фасоны их нарядов охватывали несколько столетий. Все были красивы, богато одеты, искусно написаны. Но все‑таки что‑то в них и во всей коллекции в целом породило в моей душе смутную тревогу. И как я ни пытался, не мог определить, что именно.
Акан спал один на большой кровати с пологом, отлично защищающим от насекомых венецианского лета и зимних сквозняков. Тяжелые тканые портьеры сейчас были отодвинуты к стене, и сквозь дымку тонкой газовой сетки я увидел его таким, каким он остался в моей памяти: резкие черты гладкого, без морщин, лица, спокойного во сне, темные волосы, более короткие, чем когда‑то; длинное худощавое тело под тонкими полотняными покрывалами. Дыхание его оставалось глубоким и ровным.
После многих столетий ожидания и неизвестности этот момент показался мне каким‑то разочаровывающим. Я не испытал ни сильного волнения, ни глубокой печали, ни облегчения, ни восхищения. Он мало изменился. Я не испытывал удивления.
Я вышел из спальни так же тихо, как вошел. Мне хотелось посмотреть на его лабораторию.
Я спустился по лестнице на первый этаж и повернул налево – туда, откуда доносились тихое гудение жарко натопленного очага и запах химических веществ – знакомый и в то же время таинственный, дразнящий мое любопытство и, как это ни странно, вызывающий страх. Я пошел, ориентируясь на звуки и запахи, и оказался в просторной гостиной, уютно обставленной обитыми парчой диванами, полированными столиками и искусно сделанными лампами из красного стекла. На письменном столе лежала открытая книга в кожаном переплете. Казалось, Акан только что кончил писать, но, заглянув в нее, я увидел, что в ней нет ничего, кроме хозяйственных счетов. За этой комнатой находилась лаборатория, входа в которую я пока не видел – его спрятали от случайного посетителя.
Мое внимание привлекли стены, расписанные сложными многомерными росписями, изображающими этапы жизни алхимика. Я представил себе, как они должны были развлекать утонченных друзей Акана – и магов, и аристократов. Вот «коптилка» кашляет, надышавшись дымом у горна; а здесь он спасается бегством от взрыва в лаборатории, тут выпрашивает несколько монет у прижимистого покровителя, а здесь посмеивается, сидя над грудой созданного им золота, пока покровитель стучится во входную дверь. Вряд ли кто‑то взялся бы детально изучать эту тщательно сделанную живопись. Но в ней, так же как и в портретах спальни, я заметил нечто тревожное.
Я подошел поближе и осветил их.
Фрески заполняли бесчисленные движущиеся фигурки, и все их вряд ли удалось бы охватить взглядом при беглом осмотре; пожалуй, даже после многочасового изучения осталось бы много пропущенных деталей. На переднем плане разыгрывались забавные сценки, которые я уже описал, а на заднем разворачивалось повествование гораздо более серьезного свойства.
В подземной темнице замка богатого патрона, изображенной в слабо освещенном углу полотна, алхимик трудился над возгонкой, а в его склянке плавал крошечный скальп с прядями волос. Ученый держал над сосудом раненую руку, и внутрь падали капли свежей крови. Наверху возле окна я рассмотрел уличную сценку: ученик, гоняющийся с ножом в руке за маленьким уродливым человекообразным существом, и разбегающиеся в стороны испуганные прохожие.
Я бегло просмотрел другие фрески, не придерживаясь какого‑либо порядка, и обнаружил, что на различных картинках изображены похожие сюжеты – поглощенный некоей тайной работой алхимик, помещенные в мочевые пузыри животных и склянки кровь и части человеческого тела, образующие некий непонятный состав, который действует неправильно и должен быть уничтожен. Вот в углу комнаты съежилась плачущая женщина с поднятыми руками, она словно защищается от нападения. А по соседству находилось изображение беременной крестьянки, которая спала на лежанке, а алхимик трудился за столом, уставленным бутылями и заваленным книгами. На этой фреске слабо горящая свеча освещала стол и заваленного книгами алхимика, так что зрителю пришлось бы внимательно присматриваться, чтобы заметить: руки изображенной на заднем плане женщины привязаны веревкой к железной раме кровати.
Но, пожалуй, наиболее интригующую деталь я отыскал в сценке чествования алхимика. Дело происходило в бальной зале, наполненной модно одетыми мужчинами и женщинами. Они смеялись, танцевали и поднимали золотые кубки к расписанному золотом потолку, а вокруг лежали небрежно разбросанные бархатные кошельки с золотыми монетами. В дальнем левом углу залы на столике с золотой окантовкой стояло какое‑то украшение, накрытое стеклянным колоколом. При ближайшем рассмотрении оказывалось, что под колоколом лежит раскрытая раковина мидии. А из мягкой, напоминающей вагину плоти моллюска вставала прекрасная в своей наготе пышнотелая темноволосая женщина. То была Нефар.
Тогда я понял, что именно поразило меня в портретах, висевших в спальне Акана. Все женщины на картинах, все его жены были темноволосыми и темноглазыми, с точеными лицами, и хотя они совершенно не походили друг на друга, все они напоминали Нефар настолько, насколько одно человеческое существо может напоминать другое.
Я провел лучом по росписи, пока не увидел ее: сцену из времен Египта. Я едва рассмотрел передний план, а вот на заднем плане увидел, как фараон и его невеста поднимаются по лестнице, исчезающей, казалось, в небесах. Фараоном был Акан. Невестой – Нефар.
Свет фонаря выхватил из темноты что‑то вроде прямой линии вблизи нарисованной лестницы, словно начала растрескиваться штукатурка. Под многоплановой живописью скрывалась дверь в лабораторию. Я направился к ней.
Я ничего не заметил – ни мелькания тени, ни резкого движения, но почувствовал на щеке дыхание, а затем – холод стального лезвия.
– Ну и как, старина, – тихо спросил Акан, – ты решил наконец умереть?

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Я слегка повернул голову, но не увидел пальцев, прижимающих лезвие ножа к моему горлу. Тем не менее я почувствовал, как от движения ножа на коже появился порез и на безупречно белое жабо воротника закапала кровь.
Я сказал:
– Прекрасно. Ты обратил против меня мой собственный щит невидимости.
– Ты ведь наверняка не считал, что он меня обманет.
– А я и не собирался тебя обманывать.
–  Ответь на мой вопрос.
В моем кармане в кожаных ножнах лежал маленький стилет с лезвием, обмазанным ядовитым маслом. Я извлек его из ножен, .
– Нет, – медленно произнес я.– Не думаю, что умру сегодня.
Он резко ослабил давление ножа на мое горло.
– Почему нет?
– Потому что я еще не выполнил то, зачем пришел.
Он по‑прежнему стоял так близко от меня, что я чувствовал напряжение его мышц.
– А в чем дело?
Я снял щит невидимости и осторожно повернулся к нему лицом.
– Я пришел тебя повидать.
Он почти не походил на человека, которого я видел спящим, – в постели, скорее всего, отдыхала искусная иллюзия. У него были густые длинные волосы с проседью. Из‑под одежды выпирали твердые бугры мышц, без которых прекрасно обходился мальчик Акан. Хотя наш с ним физический облик более или менее соответствовал семнадцатилетним юношам, с годами я обнаружил, что склонен мысленно представлять себя старше – это более соответствовало моему психическому состоянию. Вероятно, Акан поступал аналогично, ибо на его лице я увидел морщины, едва ли являвшиеся результатом естественного процесса старения, а в глазах прочел мудрость столетий.
Он внезапно объявил:
– Я рад.
Нож со стуком упал на пол, и Акан широко развел руки, шагнув вперед, чтобы меня обнять. Мы долго стояли, крепко стиснув друг друга, и на мгновение – единственное чистое мгновение из всех потерянных столетий – мы стали такими, какими были когда‑то: невинными, счастливыми и неразлучными.
Наконец мы разжали руки, и Акан отступил назад, рассматривая меня. Он долго молчал, но я и без магии мог прочесть его мысли, ибо они совпадали с моими: грусть о прошедшем, изумление оттого, что, казалось, времени прошло не так уж много, и какое‑то особое разочарование, вызванное тем, что наше воссоединение не сопровождается громкими фанфарами. Его глаза остановились на моем горле, и он сказал: – Я подпортил тебе белизну.
Я небрежно прикоснулся к запятнанному кровью жабо. Ранка уже затянулась.
– Если не ошибаюсь, не в первый раз.
В его глазах промелькнула тень тревоги, когда мы оба мысленно перенеслись на крышу дома в Фивах, и быстро исчезла. Он нахмурился:
– Зачем ты прокрался в мой дом ночью, как вор?
– Зачем ты расставил для меня ловушки в комнатах, заполненных иллюзиями? – парировал я.
Он улыбнулся.
– Я лишь позволил тебе увидеть то, что ты ожидал. Думаю, пьяные мальчики получились у меня особенно пикантными.
Я секунду молча смотрел на него, потом пожал плечами.
– Остроумно, – согласился я. – Я бы не додумался.
У него был довольный вид.
– Давай, Хэн, присаживайся. – Широко взмахнув рукой, он пригласил меня сесть на одну из низких кушеток, установленных посредине комнаты. – Выпей со мной, поговори или просто побудь рядом, чтобы я привык к твоему присутствию. Я так долго ждал этого дня.
Немного помедлив, я наклонил голову в знак согласия. Он подошел к столику, на котором стоял поднос с графинами вина и хрустальными бокалами, а я вложил отравленный стилет обратно в ножны.
– Знаешь, меня разыскать нетрудно. В прошлом поколении я путешествовал по Европе, и теперь мое имя известно повсюду. Спроси любого знатного человека во Флоренции, в Париже или в Риме, и тебе скажут, где я нахожусь. А здесь, в Венеции, дожи кое‑что мне задолжали. Если решишь меня увидеть, лишь дай о себе знать.
– Так и ты мог бы заглянуть ко мне, когда я двести лет тому назад жил в Париже под именем Фламеля.– Он покачал головой, стоя ко мне спиной и наливая вино из графина в форме лебедя. – Ах, Хэн, у нас с тобой сложная жизнь. Я‑то действительно однажды нашел тебя. – И, повернувшись ко мне, добавил: – В Риме.
Я быстро взглянул на него.
– Почему ты не…
Он протянул мне бокал.
– Разве не помнишь? Ты служил центурионом в армии Цезаря, а я был еретиком, которого тебе полагалось уничтожить.
Я в нетерпении махнул рукой.
– Как будто такая вещь имела бы для нас какие‑то последствия.
Акан твердо посмотрел на меня.
– Хэн, ты можешь прочитать мои мысли?
– Я бы не осмелился.
Это было ложью, и, распознав это, он улыбнулся. Он заблокировал от меня свои мысли, как и я – свои.
Он указал мне на высокий раскрашенный стул с плюшевыми подушками, и, когда я уселся, он сел на соседний.
– Между прочим, я знаю про твой нож, – сказал он, отхлебывая вина. – Ты правильно сделал, что захватил его, хотя, думаю, яда многовато.
– Я решил, что лучше перестраховаться.
Он улыбнулся, но улыбка показалась мне какой‑то блеклой, как и голос.
– Так много лет прошло.
Тишина. Гудение горна. Я отхлебнул вина. Он уставился на свой бокал.
– Я тебя предал, – вдруг сказал он.
– Да, – согласился я.
Я держался твердо и спокойно и смотрел, не отрывая от него глаз.
На его лице, которое теперь стало изнуренным, как подточенная морем когда‑то крепкая скала, отразились столетия мук.
– Понимаешь, я сделал это ради нее. Ради ее любви. Когда мы соединялись, мы трое, это было великолепно; испытанный нами экстаз превосходил все, что я мог вообразить, но какая‑то часть моего существа стремилась обладать ею в одиночку, стремилась соединиться с ней, как это происходит между мужчиной и женщиной. Стать самым важным в ее жизни, оказаться единственным партнером, возлюбленным и любовником. – Он опустил взгляд на свой бокал, словно вдруг вспомнив о его существовании, и отпил глоток. – Она станет супругой фараона. Так что я должен был занять место фараона.
Прошло мгновение, прежде чем я нашелся что ответить. Он говорил о том времени, когда не существовало города, в котором мы в тот момент находились, он говорил о вчерашнем дне. Он говорил о страстях, которые я давно пережил, но его воспоминания воскресили их на краткий жгучий миг, отозвавшийся во мне острой болью.
Я сказал:
– Ты захотел, поэтому взял.
– Да.
Он не смотрел на меня.
– А стоила ли игра свеч, Акан?
Опять вялая, печальная улыбка.
– Сказать тебе, в чем заключается ирония, Хэн? Тогда, может, ты станешь не так сильно меня ненавидеть. Я хотел стать мужем Нефар, делить с ней ложе, подарить ей детей и – о да – создать между нами энергию сексуальной магии. Но чтобы добиться этого, мне пришлось пожертвовать своим совершенным молодым телом. А фараон, чью форму я принял… – он поднял бокал в мою сторону, словно в знак приветствия, а губы его искривились в усмешке, – оказался импотентом.
Отхлебнув вина, я сидел и молчал, пытаясь следующие несколько мгновений ни о чем не думать. Разве мог я порицать его за те чувства, которые бушевали и во мне много лет тому назад? Разве радовала меня его потеря, если она была и моей, или мне следовало поздравить себя с тем, что я избежал муки, которую он познал, пребывая в уродливом бесплодном теле фараона, так и не познавшего свою прекрасную невесту?
Я неуверенно искал в своей душе ростки радости, которую должен был бы ощущать. Меня предали, и совершивший это злодеяние лишился награды. Мне, пожалуй, хотелось бы испытать удовлетворение. Я искал в себе гнев, пробужденный его исповедью. Разбитая жизнь, разрушенная магия, смерть отца, который мог бы раскрыть нам все тайны Вселенной. Нефар, лежащая мертвой на земле. Моя прекрасная Нефар.
Я хотел вновь познать гнев и ярость. Мне хотелось почувствовать на губах острый, сладкий вкус мести. Но страсть, как я узнал столетия назад, эфемерная вещь, не выдерживающая испытание временем. Я не мог сердиться на Акана, не мог радоваться его несчастью. Я чувствовал лишь тихую неизбывную печаль обо всем, что мы потеряли, и ноющую пустоту в сердце – там, где жила когда‑то любовь к Нефар.
Наконец я тихо произнес:
– Если бы можно было заново прожить эти жизни, я бы большую часть времени проводил танцуя на крышах, а меньшую – посвящал грандиозным замыслам, с самого начала обреченным на провал.
Глаза Акана подернулись дымкой, и мысли его стали мне недоступны. Если у нас и осталось что‑то общее после этих долгих и нелегких лет, нас разделявших, то лишь застывшая во времени боль памяти. Теперь мы едва понимали друг друга.
Акан поднялся, пересек комнату и остановился около стены с росписями, словно ища вдохновения в изображенных там сценках. Когда он заговорил, я четко почувствовал, что он намеревался сказать мне нечто иное:
– И тогда ты пересек море и попал в дикую страну?
Я сказал, что да и что почти столетие прожил там с туземцами. Мы долго беседовали о могучих реках и высоких лесах, о странных существах, живущих на уединенных островах, о верованиях и предрассудках туземных племен, которые там попадались. Я приходил во все большее возбуждение, когда мы говорили об исцеляющей желчи, камнях‑проводниках, об открытиях, сделанных нами во время путешествий, о магии, сотворенной из нашего знания, об играх, в которые мы играли, о богах, которыми мы стали. Все, что, как я полагал, было известно мне одному, он тоже знал. Все, что, как мне казалось, видел я один, попадалось и ему на глаза. Секреты, которые я хранил, ибо не родился еще на свете человек, который бы их понял, не являлись для него секретами. Где побывал я, туда шел и он, и я, не сознавая этого, шагал по его следам на протяжении столетий. Ах, какое же это оказалось невыразимое утешение. Какая тихая радость.
Когда голоса наши охрипли от разговоров и на нас снизошла приятная усталость вновь пережитых двух тысячелетий, мы замолчали, довольные обществом друг друга.
Потом он спросил:
– Ты встречал когда‑нибудь других… похожих на нас?
Помедлив с ответом, я в раздумье покачал головой.
– Ходили слухи, и я надеялся… но нет. Ни разу не встречал.
Он посмотрел на догорающее пламя масляной лампы. Голос его походил на вздох.
– И я тоже.
Он вдруг спросил:
– У тебя есть дети?
Я ответил, что нет.
Он улыбнулся.
– Возможно, бесплодие – это цена, которую мы платим за бессмертие.
– Или только наш отец получил право оставить потомство, – предположил я. – То, что нас трое в одном поколении и мы – дети одного мужчины, вещь необычная. Наверное, та магия, которой он воспользовался, чтобы нас зачать – какая бы она ни была, – собрала свою дань и лишила нас репродуктивной способности.
– Равновесие, – тихо сказал Акан, а потом добавил: – Помнишь тот день, когда мы вместе летали? Чудо, когда проходишь превращение и паришь высоко над землей, став птицей! Как тогда перед нами открылся весь мир, и мы вдруг поняли, что нет ничего невозможного, что во всем свете нет пределов тому, что мы способны совершить!
Вспоминая это, я с грустью улыбнулся.
Его голос стал чуть тише.
– А помнишь, как ты понял, что не можешь умереть? В голове закипели творческие замыслы, и, казалось, тысячи жизней не хватит для того, чтобы делать, видеть, экспериментировать и завершать? Разве ты мог вообразить себе такое величие, такие свершения, и даже сейчас, Хэн, даже сейчас разве не болит у тебя душа при мысли об этом?
– Да, – прошептал я.
Мне не хотелось напоминать ему, что в те дни, когда я смел мечтать о чем‑то подобном, я рассматривал нас как единое целое: мы трое и наша магия. Сила, принадлежавшая нам троим, делала нас неустрашимыми.
– Мы не могли и помыслить о неудаче, – сказал он, читая мои мысли. – Мы никогда не думали о пределе. Такие вещи для бессмертных невообразимы. – Он издал тихий короткий смешок. – Вот уж никогда не пришло бы мне в голову, что и через две тысячи лет я стану все так же смешивать химикалии и бормотать заклинания, как обыкновенный служитель храма. И осмелюсь сказать, что, заглядывая из песков Египта в будущее, которое наступит через две тысячи лет, ты не представлял себя в качестве строителя каменных дворцов.
– О, я воображал, что по мановению моей руки возникнут целые стаи послушных крылатых серафимов, – игриво ответил я. – Знал бы я, что бессмертие не приносит с собой всемогущества, подумал бы дважды, прежде чем согласиться на эту сделку.
Он улыбнулся в ответ на мою попытку показаться легкомысленным, но скоро помрачнел.
– Слишком много мы потеряли. Если бы мы сохранили хотя бы небольшую часть знаний, уничтоженных вместе с храмом, представь себе, что мы совершили бы за одно только столетие. А вместо этого нам пришлось учиться всему заново.
Он умолчал про другое «если». Если бы Нефар не умерла…
– Есть ведь твоя «Книга без слов», – сказал я. – В ней ты, должно быть, излагаешь многое из того, что когда‑то прочитал в храме.
Он хохотнул, но его глаза остались печальными.
– Ах, друг мой, в этом‑то и беда. Память у меня уже не та, что когда‑то, и написанное мной теперь – лишь бледная тень того, что я знал в те годы.
Я нахмурился.
– Ты ведь вел записи прочитанного в храме еще в те времена, когда мы жили в Египте.
Он нетерпеливо махнул рукой.
– Потеряно, давным‑давно. Проблема бессмертия в том, что ты не можешь сказать в точности, как долго что‑либо длится. В юности я не представлял себе, как трудно будет сохранить записи на тысячу лет. Я вел себя беспечно, так как верил, что сумею воспроизвести утраченное. Я никак не думал, что… забуду.
На его лице появилось озадаченное выражение, словно и сейчас ему трудно было поверить в то, что он – тот, кто, однажды бегло просмотрев рукопись, мог через несколько дней, недель или даже месяцев в точности воспроизвести ее – столкнется с такой потерей памяти, как у смертных. Но вскоре, пожав плечами, он прогнал это выражение с лица. Отхлебнув из бокала, он небрежно добавил:
– К счастью, проблема с утраченной библиотекой обители Ра не столь неразрешима, как некогда. Я нашел копии.
Я уставился на него, поначалу решив, что не расслышал.
– Ты нашел… но где? Почему ты так уверен? Ведь нам не удалось найти никаких доказательств, что копии существуют. Ты уверен…
– Я их видел, – сообщил он.
Казалось, его убеждение непоколебимо. Прошел мнг, прежде чем я смог спросить:
– Где?
Он тихо рассмеялся.
– Ну же, дружище. Не догадываешься?
Я опять нетерпеливо нахмурился.
– Да если бы ты нашел рукописи – утраченное знание обители Ра, – ты бы переписал их в свою «Книгу без слов» и сделал достоянием всего света. Ты бы основал храм и созвал к себе аколитов. Ты бы сотворил магию, дотоле невиданную на свете. Я тебя знаю, Акан.
Мне вдруг показалось, что его глаза замерцали горячим приглушенным сиянием, и он тихо обронил:
– Я так и сделал.
– Что сделал? – допытывался я.
Из глаз его исчез странный блеск, и лицо вновь стало похоже на маску.
– Я не говорил, что книги принадлежат мне, а только, что их видел. И они подлинные. Но они вряд ли пригодятся мне… одному.
Я запустил пальцы в волосы. В те времена они были у меня длинными и густыми, припорошенными сединой, и я подхватывал их ленточкой на шее. От моего жеста несколько прядей выбились из узла, что меня разозлило.
– Час уже поздний, и мы заболтались. На это у меня не хватит терпения, Акан, извини. Давай завтра.
Я увидел, как что‑то вспыхнуло в его глазах, а в моем сознании мгновенно, как отблеск молнии на воде, промелькнула какая‑то мысль и тут же исчезла.
– Я приготовил тебе постель, – любезно сказал он, вставая. – Разумеется, можешь считать мой дом своим, пока ты в Венеции. Но прежде чем отойдешь ко сну, я хочу показать тебе одну вещь, которая тебя, вероятно, заинтересует. И позабавит тебя в твоих снах.
Он направился через комнату к стене с росписями, и я подумал, что он собирается отвести меня в лабораторию. Но он не стал нажимать кнопку, которая открыла бы дверь, а вместо этого повернул налево, к тяжелой бархатной портьере, скрывавшей окно.
Но когда он отодвинул тяжелую ткань, окна там не оказалось. Вместо него я увидел ложную дверь, мастерски раскрашенную под высеченную из камня плиту и украшенную с двух сторон латунными канделябрами. В центре двери находилась прекрасно сохранившаяся египетская стела. Это что‑то мне напомнило, растревожив душу.
Медленно поднявшись на ноги, я подошел к двери.
– Ты помнишь?
Голос Акана прозвучал тихо, но у меня все мышцы напряглись от волнения. Я остро чувствовал внимание, с которым он следил за моей реакцией.
– Фонтан в Амарне, –  откликнулся я, вспоминая и чувствуя слабость в ногах. – Два мальчика и девочка…
– Но перед этим, – настаивал он. – Я позаимствовал идею из другого места.
Теперь я узнал.
– Дверь в секретный архив. Тут что‑то не так, – добавил я, придвигаясь ближе. – Она не закончена.
Акан поморщился:
– Я потратил десятилетия на поиски местоположения храма. Пески пустыни так быстро все поглощают. И почти век провел я с командой рабов на раскопках в надежде найти… ну, не знаю. Скажем, какое‑то подтверждение того, что храм действительно существовал.
Наступила пауза, заполненная его мыслями. Я не пытался их прочитать. Я был слишком поглощен изучением двери и ее единственным историческим артефактом.
– Я находил обломки и осколки, – заговорил он наконец, – никчемные обуглившиеся обломки, ничего не доказывающие. А потом наконец вот это. Из всего, что могло сохраниться, из всего, что я пытался найти, ко мне попало лишь это. Посмотри на нее, Хэн. Ты видел ее сотни раз, так же как и я, но посмотри на нее сейчас, с высоты истины, какую мы не могли себе даже вообразить, когда жили в обители Ра. Существует причина, почему мое чутье из всех произведений искусства выбрало именно ее для фонтана в Амарне. Взгляни на нее.
Сделанная из песчаника – самого распространенного строительного материала в те времена, когда мы жили в Египте, – стела была чуть больше обхвата рук человека, образующих окружность. Ее зазубренные края и неоконченная роспись позволяли предположить, что она когда‑то являлась частью более крупного сооружения, но это значения не имело, ибо я очень хорошо помнил целое.
Дверь, закрывавшую вход в помещение секретных архивов – где находились книги по черной магии, – украшали изображения памятных сцен из жизни великих Мастеров. Некоторых – Река, Летающего человека, и Сета, которому приписывалась прокладка русла Нила, – легко узнал бы любой переступивший порог обители Ра; другие навсегда останутся тайной. Часть изображения, которую я рассматривал в тот момент, представляла собой стоящего мужчину, распростершего руки к трем детям – двум мальчикам и девочке. Голову мужчины венчала золотая корона в форме символа вечной магии – змеи, кусающей себя за хвост. Из его сердца струей била яркая кровь, орошающая его отпрысков.
– Это пророчество, – сказал Акан. Его голос звучал напряженно, в нем чувствовалось скрытое возбуждение. От его взгляда мне стало жарко.– Великий Мастер с тремя детьми, обреченный пролить ради них кровь. Но посмотри. Посмотри, кем стали дети.
Трое детей стояли на ярком голубом шаре, в котором я признал изображение Земли. Их руки были подняты, пальцы соприкасались, и они удерживали на руках три связанных круга – символ источника всякой магии, чистой и плодотворной энергии, которой не обладал даже величайший из Мастеров.
– Нам суждено властвовать над миром, – продолжал Акан. – Мы обладаем секретом, которого с давних времен доискиваются все люди – маги и обыватели, жрецы и философы, короли и рабы, – и у нас есть сила, которая позволит донести его до человечества. Нам предначертано совершить это – разве не видишь? Все давно предсказано!
Я медленно и протяжно вздохнул.
– Так ты говоришь, что у меня было на роду написано убить собственного отца?
– Он отдал жизнь, чтобы наделить нас силой! – убежденно произнес Акан, хватая меня за руку.– Взгляни, как нас омывает кровь. Она – символ нашей силы.
Я сердито отдернул руку.
– Дарий дал нам жизнь, а потом задался целью нас уничтожить, разрушить то, чем мы стали. Не помнишь разве, это он убил Нефар! Он убил ее, зная, что один из нас – я в свою очередь – убьет его, а сделал он это затем, чтобы мы никогда не смогли объединиться и повторить то, что совершили в Амарне.
Акан отвернулся от меня и начал вышагивать по комнате. Бушующие в нем страсти разогрели его тело, и я чувствовал тепло, когда он проходил мимо. От него исходило чуть заметное свечение.
– В Амарне мы совершили ошибку. Возможно, много ошибок. Мы были молоды, а нашей магии не хватило силы, на которую мы рассчитывали. Но она все же была могучей! – Он повернул ко мне пылающее лицо, глаза его сияли. – Достаточно мощной, чтобы изменить историю мира, продлись она чуть дольше. Только выполнение подкачало, разве не понимаешь? Но не идея.
Он вздохнул, и я догадался о его намерении еще до того, как он заговорил вновь. Я все знал, но не уклонился.
– Друг мой…– Он подошел ко мне и, положив обе руки мне на предплечья, слегка их сжал. – Мой единственный, дорогой и горячо любимый друг. Мы можем снова это совершить. Ты и я, объединившись, как прежде, подарим миру величие нашей магии. В этом наше предназначение.
И опять краем глаза я заметил, как оживают фигурки на расписанной стене: побежал ребенок, закричала женщина, полыхнуло пламя. Я резко обернулся и посмотрел на стену… Никакого движения.
Я снова взглянул на Акана. Меня охватило глубокое, всеобъемлющее разочарование, проникшее до глубины души.
– Мы ничего до сих пор не создали, Акан, кроме иллюзии, прогнившей до самой сердцевины. Из‑за этого умерли два великих мага и погибла цивилизация. У нас нет предназначения. Мы – трагическое недоразумение, которому не следовало появляться на свет. Я устал. Я пойду домой.
Уже на полпути к двери я вновь услышал его голос:
– Тогда скажи мне, что ты не разыгрывал бога перед племенами суеверных темнокожих туземцев, не поражал их своей магией, забавляясь или делая им добро. Скажи, что где‑то на этом свете тебя не боготворят некоторые мужчины и женщины и что знание не вызывает в тебе того трепета, в котором ты можешь признаться лишь мне.
Я продолжал идти, но уже без прежней решимости.
– Хэн, – говорил он мне вслед, – я прочитал тайные рукописи. Я знаю, в чем мы ошиблись. И теперь знаю, как это исправить.
Ах, искушение. Сладкое, как голос обольщения, убийственное, как укус гадюки. Я медленно повернулся и долго смотрел на него в молчании. Изучая его, осторожно пытаясь пробиться сквозь твердую защиту его сознания, удивляясь. Потом произнес совершенно невыразительным голосом:
– Ты возродишь Амарну. В этом столетии.
В его глазах медленно разгорался тайный огонь.
– Я совершу большее.
Он направился ко мне. Владевшее им возбуждение породило почти осязаемую ауру – горячую и динамичную.
– Мы стоим на пороге века чудес, Хэн. Сегодня мир как никогда созрел для магии, которую мы несем. О, как терзался я многие и многие годы, наблюдая, как поднимаются и падают империи, как цивилизация стремится к величию, а затем проваливается в бездну. Я следил за тем, как человечество, подобно младенцу, который учится ползать, вновь начинает круг. И снова, и снова. В течение нескольких столетий я искал способ нарушить этот цикл, воскресить забытую магию обители Ра и вновь подарить ее задыхающемуся, умирающему миру. И меня снова и снова постигала неудача. Но теперь. Теперь, Хэн…
Он подошел ко мне совсем близко, и я ощутил исходящий от него жар, почувствовал в его дыхании винные пары. Его аура пульсировала горячим голубым свечением, искры магии просились на свободу.
– Впервые в истории вся цивилизация объединилась под властью единого бога, и все человечество замерло в благоговении перед идеей волшебства. Люди смотрят на звезды и бесконечное множество созданий природы, они пытаются воскресить потерянное искусство алхимии и обращаются к древним рукописям в поисках ответов, в поисках тайн, в поисках чудес. Мы можем дать им эти ответы, Хэн. Можем показать им эти чудеса. Наконец, дать им истину, которой они доискиваются. Мы хранители будущего, друг мой, хранители цивилизации. Нам нельзя пренебрегать своим предназначением.
Ах, опять, и я не мог этого отрицать. Цель, повод, значение, стоящие за столетиями бесцельных скитаний… судьба. Я стремился к ней, терзался ею, отчаянно хотел поверить в то, что она сбудется.
Я сказал:
– Чудотворцы приходят, а потом уходят. И прежде провозглашались истины, а потом забывались. Ни то ни другое не изменило коренным образом положения человечества.
– Да, они приходили, – упрямо повторил Акан, – и они уходили. А мы не уйдем! Мы станем властвовать вечно! Мы поможем исполнению каждой мечты, которой грезят люди, мы исполним каждое пророчество, изреченное до нас. Мы восстановим Амарну, да, во всем ее великолепии и величии, и не только в небольшой части одной страны – а в каждом уголке мира. И мы способны на большее.
Я чувствовал, как мое дыхание ускоряется. Я бы не сказал, что в тот момент сделался безвольной жертвой его страстной убежденности. Искушение стать богом было непреодолимым, как и всегда. На протяжении всех этих столетий я пытался искупить прошлое тем, что шел по узкой тропе, уготованной для нас законами Мастеров, но все, в чем я действительно нуждался, – это получить прощение друга… и освободиться от призрака женщины, которую мы оба любили. Сила аргументов Акана была не в том, что они предлагали для будущего, а в том, что обещали мне восстановить прошлое.
Я попытался улыбнуться, напустив на себя равнодушный вид, который не соответствовал моему состоянию.
– Мы сделаем большее, не так ли? Объединим земной шар под своей властью, ибо одной бесконечности недостаточно? Что еще ты уготовишь для нас?
Мой сарказм на Акана не подействовал. Не уверен, что он вообще его заметил. Казалось, его глаза светились темным огнем, когда он протянул руку к стеле.
– Вот, – тихо произнес он. – Мы – источник всякой власти. Мы можем открыть секреты магии, о которых даже до сего дня и мечтать не смели. Мы… – Он вздохнул, замолчав на долю секунды, словно сейчас, когда пришло время, вдруг засомневался, стоит ли выговаривать следующие слова. – Можем дарить жизнь.
Нельзя сказать, чтобы я не понял. Просто в тот момент я не мог поверить в то, что услышал. Мои глаза остановились на части стенной росписи, где алхимик трудился над запаянным лабораторным стаканом. Внутри склянки находился человеческий утробный плод идеальной формы.
Я долго молча смотрел на фреску.
– Это возможно, Хэн. Уверяю тебя, – тихо пояснил Акан. – Дарий не мог это сделать. Никто из ушедших Мастеров не мог. Только мы, дети Судьбы, обладаем способностью создать человеческую жизнь из пыли и праха – и не просто жизнь, а совершенную жизнь, не подверженную болезням, дефектам или человеческой бренности. Именно для этого мы и созданы.
С большим усилием перевел я взгляд с фрески на древнюю роспись на двери. Трое детей, стоящие на земном шаре и удерживающие на руках источник бесконечной энергии. Наконец я взглянул на Акана.
– Ты забыл, – тихо сказал я. – Судьба дала рождение троим. Теперь нас только двое.
Акан улыбнулся. Вся его настойчивость, страсть, жар волнения, казалось, испарились. Плечи его опустились, лицо приняло добродушное выражение. Хранимая им тайна разбухла до размеров лжи и висела между нами наподобие завесы, утыканной шипами.
– Ты ведь пришел, чтобы осмотреть мою лабораторию, верно? – любезно поинтересовался он. – А я такой беспечный хозяин, что сам тебе этого не предложил. Прошу, пойдем.
Я мог бы уйти. Какая‑то часть меня хотела только одного: повернуться спиной к тому, что скрывается за дверью, и сохранить память об Акане.
Но существовала и более сильная часть моего существа, которая знала с того момента, как я впервые узнал, где можно найти Акана, что все прошлое и будущее зависит от поворота этой двери. В конечном счете именно из‑за этого я и пришел.
Акан провел рукой над египетской стелой, и слева от меня часть стены с фресками отодвинулась на хорошо смазанных колесиках. За ней обнаружилось то, что глазу обыкновенного человека показалось бы уютной гостиной, обставленной обитыми дамастом стульями, мраморными столиками и лампами с рубиновыми колпаками. Однако я заметил, что комната по краям словно колеблется, и я догадался – это элементарная иллюзия, созданная для того, чтобы сбить с толку непрошеного гостя, зайди он так далеко.
Когда мы с Аканом вошли в дверь, гостиная совершенно пропала, уступив место находящемуся там реальному помещению – лаборатории алхимика. Я остановился на миг, рассматривая ее.
Акан воспроизвел залу Испытания из обители Ра. Мы стояли на уступе, с которого открывался вид на большую круглую залу. Акан воссоздал почти позабытые мной детали: небесно‑голубая роспись потолка, высокие мраморные колонны с высеченными на них лицами великих Мастеров, пол, инкрустированный буквами из лазурита, из которых составлялось заклинание о защите всех проходящих Испытание. Под нами, в центре круга, образованного буквами из лазурита, бушевала и ревела огненная яма, изрыгавшая горячие потоки пламени и заставлявшая глухо стучать сердце.
То была не иллюзия. Огненная яма являлась очагом, источником колоссальной энергии, необходимой для проведения алхимических опытов. В одной из колонн размещался искусно спрятанный трансформатор, в другой – камера с проводами и трубками охлаждения. Сама лаборатория находилась на балконе, там, куда мы вошли. Вдоль стен тянулись ряды полок с книгами и реактивами, в середине стояли длинные столы и конторки для письма. Все помещение ярко освещалось сверху мерцающими стеклянными шарами, развешанными под потолком в порядке, имитирующем расположение звезд на летнем небосводе Египта две тысячи лет назад.
Я остро ощущал на себе взгляд Акана, в нетерпении ожидающего моей реакции. Вот он повернулся к задней стене и потянул рычаг, заставивший сомкнуться тяжелые створки над огненной ямой, дабы оградить нас от ее зияющего жерла. Когда он вновь подошел ко мне, лицо его горело и глаза сияли – наверное, от жара. Но, скорее всего, то был восторг торжества.
– На сооружение этого у меня ушло почти столетие, – сказал он. – Мне пришлось три раза полностью сносить здание и все остальное, потому что я то и дело вспоминал какую‑то новую деталь. И разумеется, каждый раз приходилось избавляться от рабочих. – По его лицу промелькнула тень. – Жаль, конечно, но это необходимость. Понимаешь, слишком много тайн с этим связано. Нельзя было позволить им раскрыться.– А потом он улыбнулся, позабыв о неприятном, и широко развел руки. – Разве это не великолепно?
Гениальный Акан. И сумасшедший. Он не упустил ни одной детали, ни одного воспоминания. Каково ему было жить все эти столетия с гнетущим сознанием неосуществленной мечты, потерянной любви, неизбывными муками? Жить вечно и не знать избавления от боли… боли воспоминаний, боли разочарования, боли тщеславия.
Я посмотрел на него, чувствуя лишь жалость… и огромную, все заполняющую печаль.
– Да, – тихо согласился я, – «великолепно».
Его улыбка выражала облегчение и сердечную привязанность.
– Я знал, что ты оценишь. Все эти годы я не позволял себе падать духом, представляя выражение твоего лица, когда ты это увидишь. Ты меня не разочаровал. Спасибо тебе.
Он на миг с чувством стиснул мои руки, и я ответил ему сильным утешающим пожатием… потому что любил его, а теперь потерял – думаю, я это уже тогда понимал. Мысль о предстоящем одиночестве казалась почти невыносимой, и я готов был сделать все, что угодно, лишь бы от этого избавиться.
Почти все…

– А теперь я покажу тебе то, ради чего ты сюда пришел, – сказал Акан. – Мое Великое Произведение.
Я переспросил:
– Произведение более великое, чем твоя «Книга без слов»? Ибо ее я уже видел.
Он засмеялся, польщенный.
– Сколько знаменитых философов, магов и ученых сидело в этой самой комнате, восхищаясь моими росписями и не подозревая, что в них заключена величайшая из всех придуманных формула алхимии! Только ты, Хэн. Только ты увидел мою «Книгу без слов» и узнал ее – вместе с тайной формулой сотворения величайшей магии, известной человеку.
Я постарался сдержать эмоции.
– С незапамятных времен маги пытались создать жизнь. И все потерпели неудачу.
Он улыбнулся.
– И все же это лишь один из секретов, спрятанных – и утерянных – в обители Ра. О, я перепробовал все известные рецепты, совершил все стандартные ошибки – кровь саламандры, смешанная с семенем быка; конский волос, протомленный на медленном огне. – Речь его становилась все быстрее, интонации – более напряженными. – Однажды я подошел совсем близко и в течение почти полугода выкармливал живого человеческого зародыша в матке козы… разумеется, он не выжил. Столько надежд, столько поражений. И в конечном итоге ответ оказался таким простым, Хэн, таким очевидным, таким совершенно разумным – как и вся истинная магия. Жизнь может возникнуть только из жизни и вырасти только в живом лоне женщины. Вот тайна, вскормленная Природой с начала времен, но овладел ею я один.
– Так тебе это удалось? – Голос мой прозвучал удивительно бесстрастно даже для собственных ушей. Он словно отражался от приглушенного гудения очага. – Ты создал жизнь?
Его глаза светились страстью, как два угля в огненной яме.
– Разве не понимаешь, Хэн? Жизнь нельзя создать. Ее можно лишь воссоздать! Именно этому нас учили давным‑давно, среди первых правил алхимии – то, что начинается в движении, в движении и остается, и ничто не исчезает бесследно. – Он прерывисто вздохнул, сжимая горячими пальцами мое запястье. – Но пойдем. Дай покажу тебе. Я ждал так долго.
Я позволил отвести себя в комнатку с книгами – мимо столов с кипящими колбами, мимо конторки с аккуратно разложенными гусиными перьями и бумагами – к задрапированной нише, обрамленной мраморной аркой. Он поднял руку, и занавески исчезли, открыв каменную стену. Акан шевельнул пальцами, и плиты тихо разошлись – одна ушла в потолок, другая – вниз, под пол. Внутренняя поверхность ниши, мягко подсвеченной сзади и сверху, сияла тем же небесно‑голубым цветом, что и потолок, – божественной голубизной. На возвышении в центре ниши лежал бочонок размером с небольшой саквояж, искусно украшенный позолоченной резьбой и инкрустированный священными камнями‑оберегами: аметистами и рубинами, топазами и изумрудами.
– Я многое потерял, – пробормотал Акан. – Сотню жен, столько же любовниц, много друзей. Радость, добродетель, терпение. Иногда даже надежду. Но это со мной всегда.
Он легко прикоснулся к бочонку, поглаживая его.
– Здесь единственная жизнь, которую я всегда хотел воссоздать, Хэн. И эта жизнь изменит все.
От открыл крышку.
Я полагал, что готов к худшему. Но мне и в голову не могло прийти такое.
Внутри этой емкости, прижав колени к груди, как это было принято у древних, лежало обнаженное мумифицированное тело женщины. Кожа напоминала тонкую бумагу, через которую просвечивали полосы мышц, а в некоторых местах и кости. Округлости плоти давно усохли, груди сморщились, бедра стали плоскими. Длинные жгуты волос, когда‑то темные, потускнели, стали пепельными и легкими, словно пыль, что могла разлететься от дыхания. Но лицо… ах, лицо сохранилось прекрасно. Высокие скулы, покойно закрытые глаза, губы, своими совершенными очертаниями отрицающие печать смерти. Кожа шелушилась, ресницы и брови исчезли, даже уши отвалились. Но все искусство творца было обращено на сохранение формы лица. Ошибиться я не мог.
Нефар!
Я почувствовал, как пальцы Акана впиваются в мое плечо, но все это казалось отдаленным, лишенным реальных ощущений, словно моя плоть состояла из дерева, а его пальцы – из камня. Голос Акана, однако, прозвучал сверхъестественно отчетливо, дыхание его, как ветерок пустыни, овеяло мою щеку, зашевелив тонкие волоски в моей бороде. Его страсть казалась живым существом, обладающим собственным сердцем, и жаркое дыхание этого существа проникало мне под кожу.
– Теперь ты видишь? – спросил он. – Ты понимаешь, на что мы способны? Нас снова будет трое, восстановленный триумвират. Судьба вернулась на правильный путь, и теперь возможно все – абсолютно все! Мы снова соединимся, все трое, как и предполагалось с самого начала!
Я не мог оторвать глаз от хрупких, изящных черт ее лица. Я представил себе, как дыхание наполняло ее легкие, как матово блестела кожа, как растягивались и сокращались мышцы при движении, как разгибались стройные конечности. Глаза снова блестели, губы смеялись, пальцы тянулись к моим. Кончились столетия бессмысленных скитаний, годы пустых желаний уходили в прошлое. Одиночество больше не страшило меня, вечная жизнь обещала многое.
Я тихо сказал:
– Черная магия запрещена потому, что она не действует. В ней всегда скрыт изъян. Разве в Амарне ты этого не узнал, Акан?
– Амарна погибла из‑за нашей самоуверенности и недостатка образования, – упорствовал он. – Наше время пришло сейчас, Хэн. Теперь мы не должны потерпеть неудачу.
– Ты привел меня сюда, – сказал я, – ради этого.
Во мне разверзлась бездна печали и быстро заполнилась горечью предательства и разочарованием оттого, что я все потерял.
Я ненавидел Акана за его больные, глупые идеи, за то, что он разрушил надежду на восстановление старой дружбы. Но он был не большим глупцом, чем я, веря, что можно возродить то невинное счастье, которое мы познали в Египте. И возможно, испытываемая мной ненависть была на самом деле обращена на меня самого. Я потерял их обоих – друга Акана и незапятнанную память о прекрасной Нефар. Я потерял и прошлое, и будущее.
Он сказал:
– Я привел тебя сюда, чтобы вместе пережить этот момент. Ибо пришло время, Хэн. Пришло время, когда мы сможем наконец воссоединиться.
Я протянул руку и легко прикоснулся к тонким прядям волос Нефар. Они были мертвыми, как иссеченная кора.
Я выговорил:
– Нет.
В порыве ярости и отчаяния я быстрым движением выхватил отвратительную оболочку, которая когда‑то носила имя «Нефар», эту легкую, как бумага, скорлупу, начавшую рассыпаться от моего прикосновения, и бросился к двери. Акан с криком «нет!» кинулся ко мне, но я выбросил вперед руку с силой десятерых мужчин, и он отлетел назад к нише.
Он был застигнут врасплох лишь на миг, а потом устремился за мной.
– Хэн, ты не понимаешь! Послушай!
Я дотянулся до рычага и с силой его повернул. Створки огненной ямы разверзлись, выпуская языки адского пламени.
Я услышал крик Акана:
– Хэн!
Но не остановился. Я швырнул в яму мумифицированные останки моей прекрасной Нефар, и они исчезли, не успев коснуться огня.
Кажется, я чувствовал, как Акан дергает меня за рукав, но упорно продолжал вырываться. Выскочив наконец из комнаты, а потом из дома, я нырнул в туман Венеции.
И ни разу не оглянулся.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Акан долго стоял у окна спальни, выглядывая наружу, но ничего не видя. Из‑за спины донесся ласковый женский голос:
– Ты дал ему уйти.
– Да.
Его голос прозвучал холодно.
– Верни его.
– Нет.
– Он нам нужен.
– Он нам не нужен. Он не уважает наше ремесло. – Акан повернулся с застывшим выражением лица; в глазах его читался гнев. – Он так и не стал одним из нас, так и не понял значения нашей судьбы. Никогда…
Нефар подошла к нему: полы ее кружевного халата развевались, темная волна волос блестела в свете лампы.
– Ты обещал, – сказала она.
– Мы в нем не нуждаемся, – повторил он. – Наше время еще придет.
Ее сияющие глаза были столь же бездонны, как полночное небо. Она протянула тонкие руки к его лицу, и с них упали каскады кружев. Она нежно поцеловала его в губы.
– Время пришло, – прошептала она, и Акану почудилась в ее голосе нотка сожаления, пока он не понял, что она имеет в виду.
Она провела ладонями по его шее, лаская.
– Отец, – прошептала она. – Любимый. Мне жаль. И она снова поцеловала его.
На следующий день я все‑таки вернулся к дому возле моста Вздохов. Не знаю зачем. Я говорил себе, что мной двигали сожаление, потребность принести извинения или простое любопытство. Но подозреваю, меня привело туда более сомнительное желание. Думаю, что, открой Акан дверь и снова пригласи меня в лабораторию, я бы сел рядом с ним и проговорил всю ночь. Он открыл бы мне свои тайны, мы пришли бы к соглашению, и сотворенная нами магия изменила бы мир.
Знаю, от этого изменился бы и я.
Но когда я туда пришел, оказалось, что дом возле моста Вздохов сгорел дотла вместе с большинством соседних зданий. Я никогда больше не видел Акана.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ВЕК РАЗУМА

Нью‑Йорк
1967 год

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Она носила имя Нефертити – Прекраснейшая из Женщин. Ее имя появлялось на рекламных щитах, обложках журналов и в телевизионной рекламе на всех языках цивилизованного мира. Ее фотографировали в обнимку с королями и принцами, знаменитостями и политическими деятелями; на самых экзотических пляжах и в эксклюзивных ночных клубах, на премьерах, на открытиях выставок и церемониях спуска на воду судов.
Ей принадлежала одна из самых прибыльных в мире фирм косметики и модной одежды, и, так же как и имя царицы, с которой у нее было много общего, ее имя ассоциировалось со всем великолепным. Она являлась – во многих отношениях – символом века, в котором жила: дерзкой, безудержной, невероятно живой и совершенно необъяснимой.
При ближайшем рассмотрении становилось ясно, что ее красота не совсем классическая. Ее высокие скулы были резковаты, пухлость сочных губ достигалась в основном косметикой, как и выразительность темных глаз. Ее фигура вполне подходила для показа мод на подиуме, но ей недоставало хрупкости, отличающей многих представительниц ее профессии. В ней таилась какая‑то дикость – как во внешности, так и в манере держаться, – полная противоположность тому, что средний мужчина назвал бы красотой. Словно под пышной шелковой драпировкой скрывался стальной каркас, мягкий с виду, холодный на ощупь.
И все же, глядя на нее через объектив камеры или при личной встрече, вы не замечали острых скул или угловатости. Те черты, которые в другой женщине показались бы просто миловидными, в ней становились потрясающими. Глаза беспристрастных наблюдателей в ее присутствии слепли, и оставалась лишь иллюзия… которая в конечном счете с незапамятных времен составляла тайну всех красивых женщин.
– Потрясающе, – пробормотал мужчина, когда подошел к концу фрагмент фильма.
Экран проектора, заполненный великолепными изображениями красавицы, быстро замелькал черно‑белыми квадратами, а потом превратился в белое поле. Только тогда мужчина оторвался от пустого экрана и посмотрел на женщину, сидевшую напротив него в полутемной комнате.
Переход от фантазии к реальности произошел естественно, но вызвал его изумление, ибо она царила на экране столь же властно и неуловимо, как и в помещении. Он встал и зажег лампу, а жужжащий проектор выключил.
– Совершенно потрясающе, – повторил он. Его глаза постепенно избавлялись от оцепенения гипнотического удовольствия, а расширенные зрачки возвращались к нормальному размеру. – Как вам это удается?
Ее улыбка была медленной и ласковой – необъяснимая смесь каприза и чувственности – и совершенно обворожительной.
– Магия, – сообщила она.
Она томно возлежала на диване, обитом белым шелком, в шелковой же белоснежной тоге, сколотой на одном плече алмазной застежкой. Ткань обволакивала тело нежными, ласкающими кожу складками и волнами, мягко отсвечивала на ее золотистой коже. Пышные темные волосы были собраны в высокую, обманчиво небрежную прическу, на щеки спускались искусно расчесанные локоны. В ушах поблескивали алмазные серьги в виде слезинок, спускавшиеся почти до плеч; в ямке между грудей примостилась серебряная подвеска.
Положив руку на спинку дивана, она подогнула под себя длинные ноги. Вот она гибко и грациозно, кошачьим движением, поднялась и пошла по ковру к бару, источая еле заметный аромат, напоминающий нежный мускус какого‑то экзотического, залитого лунным светом существа.
Мужчина заметил, что ее босые ступни узки и изящны, кожа нежна, а педикюр безупречен. У большинства моделей ноги отвратительны. Ее же были красивыми.
Она сказала:
– Края последних шести кадров показались мне резковатыми, но вы сможете откорректировать это при монтаже. Что до остального, то, полагаю, можно поднять бокал за успешное начало новой кампании, как вы думаете?
Он не стал спорить с ней по поводу последних шести кадров, как не стал и спрашивать, как ей удалось найти изъян там, где даже его натренированные глаза – не говоря о глазах дюжины других увлеченных, одержимых профессионалов – не смогли его отыскать. Он не сомневался, что, занявшись пленкой вместе с редактором, найдет замеченные женщиной ошибки.
Он поднялся на ноги, когда она повернулась к нему: по бокалу шампанского в каждой руке, а на лице улыбка, вызвавшая у него ассоциации с летним утром и вышитыми наволочками.
– Дорогая моя, – сказал он, принимая бокал, – я пью за успех с того момента, как работаю у вас. В конце концов вам удается все, за что бы вы ни брались, – верно?
Она очаровательным движением наклонила голову, словно собралась хорошенько обдумать вопрос.
– Да, – согласилась она и приветственно подняла бокал, сверкая глазами.
Его звали Питер Райерсон; за последние пять лет он создал себе репутацию одного из самых талантливых людей на Мэдисон‑авеню. Однако с тех пор, как в прошлом году ему удалось заполучить контракт на линию по производству духов «Нефертити», он из толпы серьезных претендентов попал в число избранных, вошел в сферы неограниченной верховной власти. Нефертити нанимала только лучших. Нефертити прикоснулась к нему, и он стал золотым. Будущее его было гарантировано, отныне он знал себе цену. Он получит все, чего пожелает… за исключением, разумеется, одной вещи, о которой мечтал всякий мужчина, увидевший хоть раз эту женщину.
Она отпила из бокала и сказала:
– Знаете, мужчины слепнут, если так пялятся на меня.
Он спросил:
– Разве я пялился? Прошу прощения.
Он не смутился и не отвел от нее глаз.
Ее это позабавило.
– Считаю ваше извинение несколько неискренним. Прошу вас, не переводите понапрасну шампанское. Оно очень дорогое и вполне хорошее.
Он попробовал вино.
– Оно превосходно, – согласился он. – Но по сравнению с вашим великолепием кажется безвкусным.
– Ах. – Ее губы тронула слабая улыбка. – Очень мило.
Она прошла мимо него к окну, за которым простиралась сверкающая огнями ночная панорама Манхэттена. Его коснулся трепещущий белый шелк, на него повеяло рассеянным в воздухе лунным светом. Каждой клеточкой кожи ощутил он этот трепет.
– Зачарованная земля, – тихо проговорила она, глядя в окно.
Он подошел и встал рядом.
– Многие вещи кажутся волшебными, когда смотришь на них сверху.
Она рассмеялась. Звук был неожиданным – не таким, какой мог бы ассоциироваться с ней. Но ему он показался музыкой.
– Вы мне нравитесь, Питер. С вами веселее, чем с большинством мужчин моего окружения.
– Рад это слышать. Вы ведь знаете, я совершенно вами покорен.
– Да, конечно. – Пока она пила из бокала, он любовался изгибом ее нежной шеи. Ее лицо, отраженное в оконном стекле, оставалось непроницаемым. – Вероятно, до вас доходили глупые сплетни о том, что я время от времени завожу любовников из числа моих коллег.
– Я бы ни одному слову не поверил, – заверил он женщину.
Она повернулась. Ее улыбка, казалось, вобрала в себя весь окружающий свет – язычки свечей, мерцание звезд, отдаленные огни транспорта, – разлившийся нежным сиянием по ее лицу и отражавшийся в глазах.
– Вы обворожительный мужчина, – улыбнулась она. – Такой искренний, такой уверенный в себе…
Она подняла руку и нежно прикоснулась к его виску. Его веки, затрепетав, закрылись от острого удовольствия, и он прерывисто вздохнул.
– Такой по‑настоящему мужественный, – добавила она.
Она поцеловала его в губы, словно пила шампанское, смакуя вкус на кончике языка, поначалу осторожно пробуя и как бы сомневаясь, а затем, осмелев, наслаждаясь. Он стоял словно загипнотизированный, почти не дыша и не двигаясь, но, когда она отодвинулась, инстинктивно потянулся к ней.
Она отступила, наблюдая, как в уголке его закрытого века появилась капля крови и скатилась по щеке, оставляя тонкий след. Он, щурясь, открыл глаза, затянутые непрозрачной пеленой крови, сильно заморгал, дотронувшись ладонью до глаз. По бокам от носа, вниз по его лицу струились два ручейка крови.
– О Господи, – выдохнул он, уставившись на свою окровавленную руку.
Бокал из другой его руки выпал на пол, и она нахмурилась.
При взгляде на нее на его запятнанном кровью лице появилось выражение ужаса, но ненадолго. Он прижал ладони к глазам, и кровь хлынула сквозь пальцы неудержимым потоком, стекая вниз по рукаву и падая тяжелыми каплями на белый ковер.
– О, мой…
Но внезапное удушье не позволило ему издать больше ни звука, кроме отчаянных хриплых вздохов. Он упал на колени и несколько мгновений дергался на полу в страшных конвульсиях, но скоро все стихло, и он остался недвижимым.
– К сожалению, – сказала она, снова прихлебывая из бокала, – ты тоже начал действовать мне на нервы.
Она допила шампанское и пошла вновь к бару, осторожно переступая через пятна на ковре.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Я увидел ее в Лондоне, когда выходил из такси. Ее лицо висело на уровне второго этажа, а подкрашенные сурьмой глаза смотрели вниз прямо на меня. Она носила золотой головной убор и ожерелье из цветков тыквы, памятное мне со времени пребывания в Египте, в ушах – серьги из золотых колец, касающиеся плеч.
Меня это потрясло.
Пять веков тому назад я швырнул в пламя все, что оставалось от ее физического тела, навсегда уничтожив то, что могло бы помочь ее воскресить. И на протяжении пятисот лет меня преследовал и мучил проклятый докучливый вопрос: «А что, если?» Что, если я не позволил бы праведному гневу управлять моими действиями, что, если бы я выслушал Акана, ибо, хотя он и сошел с ума, разве не остался он моим другом? Что, если бы я оценил наше прошлое по более высокой шкале, чем выношенные мной высокомерные идеи о правде и неправде, и что, если – а вдруг – Акан сумел бы сотворить черную магию? Что, если Нефар удалось бы вернуть к жизни?
В ту давнюю ночь в Венеции я сделал неправильный выбор, и последующие пять столетий вкушал горечь утраты.
Я беззаботно совершал свой путь по истории. Я служил генералом у Гитлера и шпионом у Наполеона. Сумей кто‑нибудь подсмотреть в окошко во времени, он узнал бы мой почерк на доске Манхэттенского проекта – я заполнил пробелы в формуле атомного взрыва, – почувствовал бы мое дыхание, от которого поднялся ветер, потопивший испанский галеон; увидел бы мою руку, заряжающую пистолет убийцы, который поразил эрцгерцога и тем самым ввергнул мир в войну.
Должен признаться, что во всех этих действиях была цель и что с годами во мне прибавлялось мудрости. Но, по сути дела, не существует магии для предсказания меняющегося будущего, и жизнь моя текла столь же беспорядочно, как у любого обыкновенного человека. Мной руководили гнев, разочарование, скука или любопытство, а подчас – надежда, чувство вины или желание оправдать великое заблуждение, но, полагаю, я по‑своему поддерживал равновесие, особенно к этому не стремясь.
Но в год 1952‑й от Рождества Христова я оглянулся назад на прожитое тысячелетие и увидел, как это случалось много раз раньше, до чего все это бессмысленно. Ничто из совершенного мной не принесло фундаментальных изменений в положении человечества, ничто из увиденного меня не удивило и не дало повода надеяться на какие‑то перемены. Мужчины и женщины продолжали рождаться и умирать, они шли на войну, беспорядочно убивали друг друга, тратили деньги и грабили, учились и забывали, создавали и разрушали. А я пребывал в вечном одиночестве.
Тысячелетия тому назад Дарий предупреждал меня, что я однажды возжажду смерти, и с тех пор эти слова подтверждались тысячу раз. Я думал об Акане и о том, смогу ли снова его найти, и если отыщу, каким безумием будет он одержим, и сумею ли я упросить его оказать мне последнюю любезность. Я спрашивал себя тогда, как и много раз на протяжении эпохи, называемой современной, в какой степени царящий в мире хаос был простой случайностью и в какой степени в этом виновата черная магия Акана. Я задавался этим вопросом, но настолько устал от жизни и усилий, которых она требовала, что не доискивался ответов. Вместо этого я просто… уснул.
Далеко в джунглях Бразилии есть корень, обладающий столь сильным наркотическим действием, что от прикосновения к нему обыкновенный человек умирает. Если его собрать, подвергнуть возгонке и настоять с веществом паралитического действия, известным в то время под названием «кураре», затем смешать с двенадцатью граммами кристаллизованного яда одного из видов африканской гадюки, то получается токсин, достаточно сильный для торможения жизненных функций бессмертного существа, для отключения мозга. Именно благодаря ему я наконец обрел покой.
Я похоронил себя в одном из любимых мавзолеев Парижа – в том, где, по сути дела, предположительно и покоились мои останки в течение столетия, – и там проспал пятнадцать лет.
Я проснулся, когда изобрели цветные телевизоры, фломастеры и растворимые напитки, а человек полетел в космос. Я проснулся, чтобы увидеть лицо Нефар, приветливо улыбающееся мне с рекламного щита на уровне второго этажа гостиницы «Сент‑Джордж». Ниже ее изображения плавными буквами было выведено: «Волшебство… аромат на века».
Заплатив водителю фунтовыми банкнотами выпуска 1949 года, я вошел в вестибюль почтенного заведения и приблизился к конторке дежурного. Тот смотрел на мужчину с длинными седыми волосами, спутанной бородой и крупными чертами лица, в измятом нижнем белье и сандалиях на босу ногу, а видел элегантно одетого джентльмена лет сорока с небольшим с густыми темными волосами и монакским загаром. Клерк улыбнулся:
– Добро пожаловать в Сент‑Джордж, сэр. У вас заказан номер?
Я назвал ему свое имя, и он смутился.
– Конечно же, мистер Сонтайм, прошу прощения. Я вас не узнал. Рады видеть вас вновь.
Я, разумеется, ни разу не останавливался здесь прежде – по крайней мере в течение жизни этого молодого человека – и впервые воспользовался именем Рэндольф Сонтайм.
– Ваши апартаменты готовы, сэр. Распишитесь здесь, пожалуйста. Ваш багаж прибудет позже?
– Его уже должны были доставить.
Он снова смутился и заглянул в журнал.
– Так и есть, сэр, извините. Все аккуратно распаковано и отглажено, и охлаждается бутылка вашего любимого напитка. Приятного отдыха, сэр.
Он прищелкнул пальцами чересчур азартно для дежурного.
Я сказал:
– Интересно, кто эта прелестная молодая леди на афише через улицу.
Он был в замешательстве, но я мысленно подтолкнул его.
– Ах, вы, наверное, имеете в виду Нефертити, косметическую диву. Вы долго отсутствовали, сэр.
– И где, по‑вашему, ее можно найти?
Снова пустой взгляд, но даже с моей помощью бедняга не мог сообщить того, чего не знал.
– Как же, полагаю, в Нью‑Йорке, сэр. Ведь там в основном болтаются подобные штучки, верно?
Это было началом.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Я нашел ее не в Нью‑Йорке, а в Калифорнии, на вечеринке одной из кинозвезд. Определенная ирония заключалась в том, что нашей встрече суждено было произойти в стране фантазии и притворства, где магией заведует отдел спецэффектов, а иллюзии – арсенал их средств. Особняк, в который меня провели, был украшен с роскошью, затмевающей фантазии «Тысячи и одной ночи». Как только я вышел из архитектурного уродства, которое продюсер называл своим домом, и попал в сад, я мог бы с легкостью уверить себя в том, что сам преуспел больше. Но то, что мне не удалось освоить за почти три тысячелетия изучения магии – путешествие во времени, – Голливуд освоил за ночь.
Небо пустыни освещалось пологом с искусственными звездами, пламя факелов колебалось от дуновения теплого ветра. Над лужайкой были натянуты яркие шелковые балдахины и полосатые тенты, под которыми стояли длинные столы, уставленные закусками и винами. Плавательный бассейн, постоянная принадлежность калифорнийского пейзажа, декораторы превратили в лагуну оазиса, на поверхности которой плавали лепестки и водяные растения. Откуда‑то доносились нестройные звуки ситары. Те, кто называл себя «красивыми людьми», неспешно прогуливались в ярких сверкающих одеяниях, вызывающих в памяти цветы пустыни, в блеске драгоценных камней, способных посрамить сокровища Тутанхамона.
Она надела в тот вечер серебряное платье, облегающее фигуру, как чешуя русалки, и тончайший шелковый шарф с вкрапленными в него крошечными бриллиантами, напоминающими капли росы на паутине. Собранные на макушке волосы волнами локонов ниспадали из‑под небольшой тиары на обнаженную спину. Когда она наклоняла голову, прислушиваясь к чьим‑то словам, бриллианты, свисающие с ее ушей, вспыхивали, распространяя вокруг голубое сияние.
На шее, на серебряной цепочке тонкой изысканной работы, которую могли изготовить только очень искусные мастера, висела треугольная подвеска, образованная тремя соединенными сферами.
Понаблюдав за ней некоторое время, я наконец заявил о себе. Когда она случайно посмотрела в мою сторону, то увидела мальчика с длинными белокурыми волосами и тихоокеанским загаром, или официанта с серебряным подносом, или трепещущую на ветру пальму. А я, глядя на нее, видел женщину – необычайно притягательную как для мужчин, так и для женщин. Мужчин влекло к ней непреодолимое вожделение, женщин – зависть и благоговение. Она напоминала экзотическое существо, вырванное из привычного мира и получившее право свободно перемещаться среди обыкновенных людей, взирающих на него голодными обожающими глазами.
Я прошел сквозь толпу, задев плечом кинорежиссера, в доме которого мы находились, сдвинув с пути стайку невзрачно одетых молодых женщин, отпихнув в сторону наглого молодого киноактера‑звезду, возомнившего, что он может заинтересовать чаровницу. Он начал что‑то протестующе лопотать, но я взглянул на него, и он позабыл все, что собирался сказать. Окружающие ее поклонники один за другим отступали, смущенно озираясь по сторонам, и тогда я вышел вперед.
Она медленно обернулась, и мы долго смотрели друг на друга.
Я сказал:
– Кто ты?
Она задумчиво улыбнулась и протянула ко мне руки.
– Хэн, – молвила она.– Почему тебя так долго не было?
Я почувствовал, как во мне впервые за тысячу лет просыпается восторг.
Мы ушли с вечеринки, оставив встревоженного продюсера и раздраженную кинозвезду с их кинокамерами и софитами, и, когда подкатил продолговатый серебристый автомобиль, чтобы нас увезти, она на миг положила ладонь на капот и взглянула на меня смеющимися глазами.
– Или ты предпочел бы полететь?
Я понял, что она не имеет в виду самолет.
В машине мы не разговаривали. Я хотел лишь сидеть рядом с ней, смотреть на нее, быть с ней. Мне не хотелось говорить, по крайней мере в тот момент.
Мне было все равно, куда мы едем, но в конце концов мы приехали в особняк, выстроенный на скалистом холме и оснащенный бассейном, который освещали плавающие светильники и украшали развешанные на стенах абстрактные картины с дерзкими завихрениями цветовых пятен. Мы вошли в пустой дом, где наш путь освещали лампочки, зажигающиеся по мановению ее руки, и через несколько мгновений я понял, что это не магия, а «электрический глаз».
Мы оказались в большой комнате с белыми и черными плитками на полу, белой мебелью и огромным окном, за которым простиралась ночная пустыня. Стоя перед окном, она повернулась ко мне лицом, так что сверху на нее лился свет, рассеивающий тени, отражающийся в ее глазах ярким сиянием, подобным шаровой молнии в магическом кристалле предсказательницы. Тогда я сказал то, что должен был, чего не мог больше откладывать ни на миг, хотя страшился ответа.
– Возможно ли это? – тихо спросил я.– Откуда ты взялась?
Она сжала ладони, словно не желая расставаться с радостным возбуждением. В ее глазах плясали огоньки восторга.
– О Хэн, мне о многом хочется тебе рассказать, многое показать. Столько воспоминаний я сохранила для тебя. Всем этим я хочу с тобой поделиться. Но взгляни.
Она взмахнула рукой, и окно у нее за спиной замерцало и посветлело. За стеклом я увидел яркое голубое небо и белые уступчатые скалы, с которых струился поток, заполняющий глубокую впадину водой совершенной голубизны, а затем переливающийся на другую террасу, где образовывался другой бассейн, а затем следующий, пока эта вода не попадала наконец в море, без сомнения Средиземное.
– Крит, – тихо произнесла она. – Я думаю о тебе всякий раз, как туда попадаю. О Хэн, давай отправимся туда сейчас. Давай превратимся в мощных орлов и полетим через океан…
Я спросил:
– Это телеэкран?
Она на миг оторопела, а потом рассмеялась.
– Ах, Хэн, только посмотри на нас – два древних мага встретились в эпоху, когда волшебство не нужно. И полагаю, более разумно вызвать личный самолет, чем пытаться пересечь океан в образе птицы, не так ли? – Пока она шла через комнату, окно вновь потемнело. – Что тебе предложить выпить? С недавних пор я пристрастилась к калифорнийским винам. Они напоминают мне натуральные фруктовые вина нашей юности, вызывают ностальгию…
– Я ничего не хочу.
– Я, в сущности, тоже. Ничто, сделанное человеческими руками, не может быть более упоительным, чем этот миг. Ах, Хэн, у тебя такой свирепый вид. Ты все еще сомневаешься, что это я?
Она разговаривала с моим отражением в зеркальной стене, находившейся над низким хромированным баром, уставленным хрустальными графинами и сверкающими бокалами. Вот она обернулась, и в самой совершенной из виденных мной иллюзий предстала не в облике лоснящегося, облаченного в серебро символа сексуальности, чье лицо только что отражалось в зеркале, а в образе девушки с длинными темными волосами и загорелой кожей, одетой в белое муслиновое платье‑рубашку. Она стала моей Нефар.
Через миг я, даже не коснувшись ногами пола, оказался перед ней, грубо схватил ее за обе руки и крепко сжал пальцами мягкую плоть. Хотя в глазах ее промелькнула тревога, она сохранила иллюзию. Сжав еще сильнее предплечья Нефар, я резко встряхнул ее.
– Скажи, – настаивал я. – Скажи, кто сотворил эту черную магию. Я видел, как ты умерла в Амарне. Я видел на полу твою кровь. – Голос мой охрип, и меня самого удивил гнев, сдавивший горло. – Я сам бросил твои кости в огонь и увидел, как они сгорели! Скажи мне, как это возможно?!
Она больше не вырывалась. Она положила руки мне на грудь, заглянула в самую глубь моих глаз и прошептала:
– Хэн, я искала тебя по всему свету, ждала тебя столетиями. Я вернулась к тебе. Теперь приди ко мне. Это ты, всегда ты…
Я снова встряхнул ее, задыхаясь от ярости, копившейся на протяжении столетий.
– Это те самые слова, которые ты говорила Акану, когда вы задумали меня предать? Твои лживые обещания звучали для его слуха столь же заманчиво? Будь ты проклята, Нефар! Неужели ты восстала из мертвых лишь для того, чтобы изводить меня новой ложью? Расскажи мне, как это сделано!
– Ты думаешь, если бы я могла выбирать, я приняла бы то же решение? – вскричала она. – А ты не думаешь, что я сожалела об этом, ненавидела и страдала каждый день и каждую ночь в Амарне? Умоляю, Хэн, перестань меня ненавидеть. На этот раз я сделала правильный выбор, я вернулась к тебе! Пожалуйста, не прогоняй меня.
Она подняла ко мне лицо и прижала свои губы к моим в долгом, жадном поцелуе, длившемся тысячу лет. Я почувствовал, как она перетекает в меня – эта чистая пряная сущность Нефар, такая густая и захватывающая, заряженная энергией. Я ощущал ее желание; нет, я впитывал его. Я позволил ему окутать меня, позволил моей воле срастись с ее, да, таким был мой выбор. Я мог бы сопротивляться. Но мое желание, которое лишь укрепилось за прошедшие тысячелетия, состояло в том, чтобы избавиться от одиночества, снова стать частью целого. Сопротивляться? В тот момент сама мысль об этом была мне чужда. Я обнимал ее, как ребенок – любимую мать, с единственной мыслью о том, что пустота внутри меня наконец заполнится.
Я вновь почувствовал то, чего был лишен на протяжении многих столетий, – переплетение желаний, набегающие волны силы, подчинение человеку и власть над ним. Внутри нас кипела энергия, подобная лаве, она прорывалась наружу в виде голубого пламени; мы наполнились ею до краев и всецело ее контролировали. Я. закрыл глаза, погрузившись в самый эпицентр силы. Там, где я прикасался к Нефар или она прикасалась ко мне – кончиком пальцев, грудью, бедром, – вспыхивали и с треском взрывались в воздухе крошечные электрические разряды. «Летать», – подумал я, и со звуком, напоминающим приглушенные раскаты грома, мы прошли сквозь зеркальное стекло и, едва касаясь песчаной почвы ногами, взмыли в воздух.
Мы взлетели по спирали над выложенным плитками бассейном, и его спокойные голубые воды сморщил порожденный нами ветерок. Мы поднялись над аккуратной зеленой лужайкой с ее искусным освещением, над черепичной крышей, над линией электропередач и телефонными проводами. Кружась, словно подхваченные ветром листья, мы устремлялись все выше и выше, пока ее дом и все соседние здания с их грандиозными высокими воротами, извилистыми подъездными аллеями и сверкающими окнами не превратились в игрушечные постройки размером со спичечный коробок, усеянные точками огней.
Не такая это сложная вещь – победа над силой тяготения, позволяющая отправиться в полет, и эта магия не считалась чем‑то исключительным. По всему миру и почти в каждой культуре шаманы и жрецы, способные к достаточной концентрации воли, добивались неплохих результатов. Это обычная магия. Но летать так, как мы в тот вечер, парить в вышине под пологом звезд, держась лишь на дуновении ветра… это совсем другое дело. То была самая суть концентрации, усиленная до предела, то была магия, которую удалось сотворить лишь при условии, что мы двое превращались в одно. Такой магией я не занимался вот уже двадцать пять столетий, но для нее был рожден и ею упивался. Нефар, будучи искусной обольстительницей, умело пользовалась своей властью.
Ветер ерошил мои волосы и пытался сорвать с меня одежду. На этой высоте у него появился странный электрический привкус – холодный и лишенный плотности воздуха у земли. Я перевернулся на спину лицом к звездам, чувствуя тепло сплетенных с моими пальцев Нефар, слыша, как ветер треплет ее одежду, и ощущая восторг. Все прочие звуки пропали. Я громко рассмеялся от счастья. И она тоже рассмеялась.
Мы пролетели над пустыней и нырнули в каньон с отвесными стенами, скользя на воздушных потоках и попадая в завихрения. Мы были едины со звездами и пятнистыми от теней облаками; мы стали одним целым.
Наконец мы опустились отдохнуть на крышу здания Банка Америки, высоко вознесшегося над ЛосАнджелесом. Еще несколько минут полета, и у нас начали бы замерзать пальцы рук и ног, а искушение подняться выше в области, бедные кислородом, таило в себе иную опасность. Итак, мы сидели на небоскребе, как на шесте, похожие на странных птиц, какими, в сущности, и являлись: я – в смокинге, она – в серебряном платье, со спутанными ветром волосами, в измятой, потрепанной одежде, прижимаясь друг к другу в восторге от пережитого, затаив дыхание, как дети. Насколько хватало глаз, город в сетке огней простирался под нами, а мы царили над всем.
– А ты помнишь, – спросила она, – как мы летали в первый раз? Ты, Акан и я? – Она часто, прерывисто дышала, пристально глядя на меня блестящими глазами, мягко выговаривая слова. – Это я – я дала вам силу. Но вы с Аканом улетели – и оставили меня.
– Я никогда больше тебя не оставлю, – сказал я, долго и настойчиво целуя ее в губы и крепко прижимая к себе.
Ее и моя радость нарастали одновременно, и вот перед глазами у меня замелькали звездные вспышки, рассыпавшиеся по ночному небу, и я громко рассмеялся. Уже несколько столетий я так не радовался. Тысячу жизней тому назад испытывал я подобный восторг.
– Нефар, – шепнул я. В самих звуках ее имени таилось чудо, волшебство жило в этих слогах. – Нефар.
– Я так счастлива, что нашла тебя, – прошептала она, прижав лицо к моему смокингу.– Спасибо за то, что вернулся ко мне.
Я запустил пальцы ей в волосы, повернув ее лицо к себе, и увидел, как в ее глазах отражается ночь – живая, подвижная и трепещущая энергией. Я чувствовал эту энергию внутри себя, словно под моей кожей резвились тысячи насекомых, словно я бился в приступе лихорадки, готовой разразиться диким бредом, словно слышал в джунглях ритмичную барабанную дробь, призывающую на охоту. Но и тогда в глубоко запрятанной части сознания шевельнулось что‑то тревожившее меня – не стану этого отрицать: вопросы, всплывавшие из мрака и исчезавшие, прежде чем я успевал их ухватить; невозможные вещи, которые я не смел принять во внимание, опасности, которые я отказывался признавать. Но к этому моменту нас привели двадцать пять столетий, и я сжимал в ладонях пустоту всех моих бесконечных жизней. Я не хотел задавать вопросы и выслушивать ответы. Все, что мне было нужно, это слова, которые она произнесла.
– Это должны были быть мы, Хэн, – сказала она. Ее темные глаза вглядывались в мои, о чем‑то умоляя. – С самого начала.
– Я думаю, – ответил я, ощущая, что грудь переполнена такими чувствами, какие я не смел даже назвать, так что слова срывались с губ помимо моей воли, – что сначала так и было.
Я ощутил ритм ее радости, как музыку в моей крови, я почувствовал, как мою душу окутывают теплые потоки ее обожания, и они связывают меня, связывают нас. Я почувствовал чудо мужского и женского, ощутил, как холодные темные уголки моего сознания, которых никто долго, очень долго не касался, освещает утренний свет. Нефар оказалась внутри меня – она омывала теплом, врачевала мои самые глубокие раны. Я отражался в ее мыслях; я был полон ею, а она – мной. Мы пребывали друг в друге и упивались исступлением друг друга. Сексуальная энергия, бушевавшая между нами словно ураган, являлась лишь слабым отголоском сил, сотрясавших нас, заставлявших взлетать вверх и обрушиваться вниз, словно камушки в волнах прилива.
Полагаю, мы начали заниматься любовью там, на продуваемой всеми ветрами крыше, с которой открывался отличный вид на блистающий город притворства, хотя точно сказать не могу. Мне казалось вполне логичным, если бы то, что так давно зародилось из магии среди уступчатых скал и мерцающих пустынь Египта, в конце концов завершилось на рукотворной горе в той стране, где магия стала одной из разновидностей валюты.
Мои воспоминания сливаются вместе, как капли воды в огромном крутящемся водопаде, и каждая из них походит на чудесный кристалл, искрящийся и сверкающий на солнце, а вместе они образуют грохочущий каскад, который не в силах остановить или ослабить даже мощь древней земли.
Я припоминаю медленный танец звезд и ярко‑алое свечение восхода, едкий привкус ветра пустыни и сладкую соль страсти на языке. Я испытал боль, и тоску, и ярость желания, и сладкий нарастающий восторг от присутствия Нефар, от ее сущности. Я прикасался к ней, вдыхал ее аромат, пробовал его на вкус. Все это, такое знакомое и дорогое, возвращало мне мою целостность. Она пришла ко мне, моя Нефар, и принесла с собой все, что было утрачено. И хотя ценой мог оказаться целый мир, я считал эту цену оправданной – на тот момент.
Сколько минуло дней, или часов, или даже недель в этом водовороте страсти и открытий, слияния и воссоединения? Если бы я знал, то ответил бы на этот вопрос. В масштабе жизни, продолжавшейся более двух с половиной тысяч лет, разница между днями и часами казалась мне несущественной… пусть даже эти дни и часы являлись самыми важными из всех отведенных мне судьбой. Думаю, я знал это уже тогда и именно потому полностью отдался чувственному пиршеству, мне предложенному. Я был опьянен желанием – да, поглощен страстью. Но никто не искушал меня, и я находился под действием лишь собственных чар.
То, что началось на крыше в Лос‑Анджелесе, продолжилось на вершине горы на Мальорке, потом повторилось хрустальной весной на Крите, и наконец мы оказались в одном из пентхаусов Нью‑Йорка. Я не могу рассказать вам о магии, которую мы создавали вместе, о мощи подвластных нам сил, возникавших, когда ее воля соединялась с моей и высвобождались наши эмоции. Ведь в ретроспективе все это кажется чем‑то незначащим – так ребенок прижимает к себе игрушку, когда‑то отложенную в сторону и почти позабытую. Стоило нам поднять руку, как со скрежетом останавливались поезда, ради нашей забавы плясали в воздухе хрустальные бокалы, от нашего дыхания рассеивались грозовые тучи. Ребячество. Но я могу рассказать вам о нашей любви – трепет физического наслаждения, медленно действующая эйфория глубочайшего соединения, сочетание мыслей и тел, потребностей и желаний. Вдвоем мы нашли в сексуальном единении такую взаимную энергию, какую я, думал, больше не узнаю. Я непрестанно ожидал, когда снова стану частью целого. И доставшейся нам вечности не хватало, чтобы полностью погрузиться в него.
Самым потаенным уголком сердца я понимал, что ждал и желал слишком долго, что завтра наступит. И я знал, что принесет этот день. Выбор оставался за мной.
Как всегда.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Не знаю, долго ли мы спали, вместе упав на постель, словно уставшие от игр детеныши, но, когда солнце встало высоко над Нью‑Йорком, мы не могли больше оставаться такими беспечными. То был мир, в котором звонили телефоны и в дверь грубо стучали нахальные молодые люди, настойчиво и требовательно вызывая Нефар.
Она улыбнулась из‑под волны волос, упавших ей на лицо, и, вытянув руки над головой, сказала:
– Боюсь, я – нарасхват. С богинями такое часто бывает.
Я взмахнул рукой перед дверью, делая ее прозрачной. Это простой процесс, требующий концентрации и владения физическими принципами, управляющими миром невидимых вещей, – один из первых приемов, который должен освоить целеустремленный практикующий маг. У меня он вышел естественным, как мысль.
За дверью стоял не один, а с полдюжины мужчин, напоминающих свору гончих. Одни были с кейсами, другие – с фотооборудованием, третьи – с коробками и папками. Нефар жила в пентхаусе над офисами собственной конторы, целиком занимающей четыре этажа одного из красивейших манхэттенских небоскребов. Я подумал, что толпа в коридоре представляет некоторые аспекты ее бизнеса.
– Сделать так, чтобы все они исчезли? – полушутливо предложил я.
Она рассмеялась, и ее прелестный, еще сонный смех зазвучал как отголоски эха под сводами залов храма и во внутренних двориках, напоенных запахом жасмина.
– Не растрачивай понапрасну магию. Я в состоянии сделать то же самое с помощью одного‑единственного телефонного звонка. В точности как… – Она взяла с низкого столика что‑то вроде указки и направила ее на телеэкран, установленный на стене. – Я могу видеть сквозь двери без колдовства. – На экране появились те же встревоженные молодые люди, которых я показал ей через прозрачную дверь, только картинка на экране вышла под большим углом и была черно‑белой. – Внутреннее телевидение, – сказала она.
Я вернул дверь в прежнее состояние.
Она встала и накинула на себя пеньюар из мерцающего белого шелка, приподняв копну волос, которые рассыпались по ее плечам, когда она шла к двери.
– Тебе приходило в голову, как все это странно? То, что тысячу лет тому назад считалось волшебством, сейчас – наука. Сильнейший из ядов, который мы могли придумать, используется сегодня для поддержания чистоты в плавательных бассейнах. У нас месяцы уходили на сбор материалов, которые мы изводили за несколько мгновений редкой магии, а сегодня она в форме электричества проведена по тонким проводам в каждый дом цивилизованного мира. Когда‑то мы называли себя могущественными магами, если могли пересечь океан за два дня. Сейчас нам надо лишь заплатить деньги обыкновенному человеку за стойкой, и мы сможем сделать то же самое за несколько часов.
Нажав кнопку на стене у двери, она сказала:
– Дэниел, уходите и заберите с собой вашу гвардию. Оставшуюся часть дня я буду занята.
Молодой человек, к которому она обращалась, начал с жаром возражать:
– Но, мисс Лазурная, у вас назначены встречи на весь день, и мы начинаем совещания по разработке нового журнала, и…
Парень замолчал, и камера показала, как он хватается рукой за горло, словно ему трудно дышать. Стопка бумаг, которую он держал в руках, разлетелась по полу. Остальные сгрудились вокруг него и заговорили резкими встревоженными голосами, когда он опустился на пол, кашляя и задыхаясь. Шум резко оборвался, правда, я не знал, отпустила она кнопку связи или сотворила какую‑то более сложную магию.
Я встал и, быстро одевшись в современную модную одежду – свитер с высоким воротником и шерстяные брюки, – заметил:
– Тебе, наверное, сложно держать служащих. Она повернулась ко мне, немного нахмурившись.
– Ах, эти глупые игры, в которые нас заставляют играть. Они не кажутся тебе докучливыми?
– Ты имеешь в виду то, как мы находим свое место в обществе текущего времени, и делаем вид, что зарабатываем деньги, и содержим дом, и стараемся как можно меньше навредить известной нам магией, а потом притворяемся, что умерли, и начинаем все сначала? По сути дела, я нахожу это единственным средством против скуки.
На ее лице больше не отражалось раздражение. На мониторе у нее над головой было ясно видно, что лицо лежащего на полу молодого человека начало опухать и темнеть. Кто‑то дергал его за галстук, кто‑то побежал к лифту. Еще один непрерывно нажимал на кнопку связи на двери Нефар, но внутрь не проникало ни звука.
– В прошлый раз я была актрисой, – сказала она. – Звездой сцены и экрана. Очень забавно. И я трагически погибла под колесами автомобиля. Мне понравилась драма, и я стала думать…
Я прервал ее:
– Молодой человек по имени Дэниел через секунду умрет.
Она пожала плечами.
– Его можно заменить кем‑то другим. – Ее шелковый пеньюар красиво заколыхался, когда она пошла через комнату к столовой. – Сегодня я настроена на землянику. Но не на любую землянику – а только ту, что выращивают на склоне определенного холма на Корсике. Ты мне поможешь?
– Приедет полиция.
– Они не станут меня беспокоить.
– Освободи его, Нефар, – ласково попросил я. Она не скрывала удивления.
– И это я слышу от того, кто однажды заслужил прозвище Черного Воина?
– То было другое время.
– Не хочешь ли сказать, Хэн, что ты никогда не убивал другого человека потому, что он тебя раздражал, или ради спортивного интереса, или просто потому, что можешь?
– Да, я так поступал, – спокойно подтвердил я, – но больше этого не делаю. Мне не хочется обсуждать это с тобой, Нефар. Отпусти его.
Я увидел, как в ее глазах промелькнуло упрямство, словно на горизонт надвинулись грозовые облака. Но только на миг.
– Наверное, ты прав, – сказала она, дернув плечами. – Возможно, это вызовет больше беспокойства, чем мне сейчас хотелось бы.
Я взглянул на монитор и увидел, что кучка испуганных мужчин начинает расходиться, а тот, которого звали Дэниел, шатаясь, поднимается на ноги, все еще потирая горло, будто оно у него болит. Некоторые бросали на дверь Нефар встревоженные взгляды, но я мысленно, очень корректно, предложил им уйти и заняться обычными делами, не вспоминая ничего из этого инцидента, кроме того, что у Дэниела случился небольшой приступ кашля. Они побрели в сторону лифта.
Нефар улыбнулась мне.
– А теперь ты мне скажешь, что с возрастом приходит мудрость. Или просто скука порождает подобное самообладание?
– Думаю, то и другое понемногу.
Она повернулась ко мне и с некоторым смущением полюбопытствовала:
– А теперь скажи мне, дорогой братец, почему тебе, овладевшему за столетия всей этой великой магией, ни разу не пришло в голову объявить себя богом пред всеми людьми и взять мир под свое управление?
– Мир – большая ответственность для одного человека, – ответил я. – Я не уверен, что хочу взвалить на себя такой груз. Кроме того… – Я с усмешкой кивнул в сторону телефона, который зазвонил снова. – Боги теряют определенную часть анонимности, как ты, без сомнения, заметила. Такую жертву мне в особенности не хочется приносить.
Нефар бросила на телефон нетерпеливый взгляд, и он замолчал на середине трели. В воздухе запахло горелой пластмассой, когда черный корпус телефона, выбрасывая язычки пламени на полированный стол, начал плавиться.
– Полагаю, в наше время гораздо сложнее стать хорошим богом, чем в старые времена, – согласилась она. – Больше, как ты сказал, чем может взять на себя один человек, пусть даже имеющий на вооружении тысячелетнюю магию.
– А если, – предположил я, внимательно за ней наблюдая, – их двое?
Я не заметил удивления в ее улыбке, напомнившей мне девочку, какой она некогда была.
– Ты меня слишком хорошо знаешь, любимый, и мои амбиции столь же велики, как всегда. Но я уже правила миром, и если ты не считаешь меня богиней, спроси любого прохожего на улице.
– Ты никогда не стремилась только к тому, чтобы тебе поклонялись, Нефар, – заметил я.
Она наклонила голову в знак согласия.
– Мне хотелось совершать изменения. Хотелось применить полученный нами дар для какой‑то цели.
– Вы с Аканом были похожи в ваших мечтах.
– Нет, – просто сказала она. – Мечты Акана были мелкими.
Я подошел к ней, нежно сжав на миг ее лицо в ладонях, потом пригладил ее шелковые волосы.
– Нефар, у меня было много жен. И любовниц без счету. И все они были тобой. И в то же время все они оставались просто тенями, без формы и содержания, потому что тобой не являлись. – Нежданно в моей памяти возникли стены дома Акана, увешанные десятками портретов его темноволосых, темноглазых жен. Я прогнал это видение, но оно затаилось где‑то в уголке моей памяти, наблюдая за мной, как тигр из темноты. – Расскажи мне, откуда ты пришла. Расскажи, как тебя сотворили.
Ее глаза лучились таким сиянием! Таким восторгом! Он наполнял меня, подобно солнечному свету, омывал каждую частичку моего существа, обновлял меня. Она сказала:
– А ты не знаешь, Хэн? Ты до сих пор не понял? Наша магия всегда была наукой будущего. И в наше время обыкновенные ученые работают с электронными микроскопами и чашками Петри для воссоздания структуры человеческой ДНК и за краткие мгновения могут сделать в своих лабораториях то, что Акан совершил столетия тому назад, чтобы сотворить меня.
Я понял, но только частично. Пробудившись от долгого сна, я поставил перед собой задачу быстро прочитать книги и просмотреть фильмы, отражающие основные достижения, открытия и направления последних двух десятилетий. Только термин «ДНК» оказался для меня новым. Однако со времени пребывания в обители Ра я знал о существовании цепочки жизни. Но какие свойства открыл Акан, как с их помощью ему удалось создать человеческую жизнь из пепла? Какие искаженные формы науки и магии теперь вложены в руки обыкновенных людей?
Она рассказывала, сверкая глазами:
– Вся структура человеческой жизни заключена в каждой клетке его тела. Цвет волос, глаз, их форма и размер, тембр голоса, то, как человек держит голову, улыбка… способность творить мысленную магию. Способность жить вечно. Вот так и отбирались кандидаты для обители Ра в те далекие‑далекие времена – Мастера брали кусочек ногтя, или каплю крови, или прядь волос и помещали это в реактивную среду. Если испытуемый обладал подходящей генетической структурой, чтобы стать практикующим магом, им это становилось известно. Все это написано в книгах – это и многое другое.
Я осторожно спросил:
– Каких книгах?
– В «Черной магии». В копиях, переписанных жрецами и распространенных по свету, чтобы знание никогда не пропало. Я говорила тебе, что их нашла!
– Ты ничего не говорила мне, Нефар, – тихо и спокойно произнес я.
Теперь она пришла в сильное возбуждение, ее лицо сияло, от кожи исходил жар. Она оторвалась от меня и зашагала по комнате только ради самого движения.
– Все, что требовалось, это соскоб с кости, несколько клеток, помещенных в питательную среду крови, смешанных затем со спермой мужчины и наконец трансплантированных в матку живой женщины… Когда ты, Хэн, швырнул в пламя мои заплесневелые кости, я уже родилась и прожила пятнадцать лет!
В тот же миг в моей памяти возникло изображение на фресках Акановой «Книги без слов»: женщина на большом сроке беременности, прикованная к кровати, а рядом работает алхимик. Рецепт создания жизни.
– Чья кровь? – спокойно спросил я. – Чья сперма?
– Ну конечно же его, Акана. Так что, видишь, он во многих отношениях мой отец, как и брат. – Казалось, это забавляло ее, но потом она посерьезнела. – Но он никогда не был моим любовником, Хэн, – тихо сказала она. – Никогда.
Она подошла ко мне, овеваемая летящим шелком и ароматом тропического имбиря, и обвила рукой мою шею. Ее глаза излучали ласку, проникали в меня.
– Это я упросила его найти тебя, Хэн, привести к нам и воссоединиться с нами. Это была я. И все эти годы с тех пор я пыталась разыскать тебя, старалась вырасти и вспомнить то, что потеряла… – Ее глаза затуманились, рука соскользнула с моей шеи и свернулась на моей груди, как раненая птица. – Понимаешь, его магия оказалась несовершенной, как и прежде. Меня воскресили, но не в прежнем, целостном виде. Магия моя была слабой. Я могла вспомнить, чем была, но не могла снова стать такой. Я спотыкалась, как ребенок, пытаясь собрать из кусочков свои воспоминания и силу, постигая все заново, отчаянно надеясь встретить тебя, разыскивая тебя… – И она смущенно улыбнулась. – Выдать тебе тайну? Этот великий век, в котором мы живем, – век скоростных путешествий, телефона, телевидения и радио, опутавших своими сетями земной шар… – моя маленькая магия, обрывки воспоминаний из прошлого, которые я передала нужным людям в нужное время с единственной целью: сделать мир меньше, чтобы легче было тебя найти. Или тебе найти меня.
–  Я польщен, – сказал я. Сердце мое замерло в ожидании, прислушиваясь. – А Акан? Почему он покинул свое творение? Почему оставил тебя одну?
Но она не ответила прямо на мой вопрос.
– Я была известной куртизанкой, певицей и, как уже говорила, в последней жизни – знаменитой актрисой, все для того, чтобы привлечь твое внимание. В попытке найти тебя я творила мощные чары забытого знания. Но разумеется, все бесполезно. Мне оставалось только ждать, любовь моя, мой друг, и верить в уроки нашей юности. И в то, что время и природа принесут равновесие. Так оно и вышло. Ты нашел меня в самое подходящее время.
– Акан, – повторил я. – Где он?
Она отвернулась от меня.
– Он был гением, это верно, но также и немного помешанным. Нам лучше обойтись без него.
– Без него, – медленно повторил я, ибо это были слова, которые я страшился произнести, о которых страшился даже помыслить, зная, думается мне, с самого начала, какой окажется правда. – Но мы не сможем сотворить великую магию. Как не могли и раньше. Вот почему ты хотела, чтобы он нашел меня много лет тому назад, так ведь? Ты знала, что он один не сумеет дать тебе того, в чем ты нуждалась.
Она грустно сказала:
– Он был тщеславным человеком. Он хотел разделить свой триумф с тобой – и я думаю, он любил тебя, Хэн, в самом деле, – но он не хотел делить меня. Он дал тебе уйти. Он отказался сказать тебе правду и дал тебе уйти.
– Ты могла бы сама прийти ко мне, – напомнил я ей. – Венеция в те годы не отличалась большими размерами. Или ты могла бы дать о себе знать, пока я находился в доме Акана.
– Да, – согласилась она, но произнесла это медленно и неохотно, смущенно насупившись.– Не понимаю, почему я этого не сделала. Следовало догадаться.
Но потом она улыбнулась.
– Это было давным‑давно. Важно только то, что сейчас я тебя нашла. Сейчас, – повторила она. – В самое подходящее время.
Ее улыбка излучала настоящее сияние – восторг от мысли, только что пришедшей в голову, или осуществленной мечты. Схватив за руку, она потащила меня к окну.
– Хэн, посмотри. Посмотри на мир под нами, посмотри на этот великолепный город! Ни Фивы, ни Вавилон, ни Константинополь на пике славы не могут с ним сравниться!
Но меня не интересовали шумные улицы, приводившие ее в такой восторг. Я смотрел на нее.
– Ты умерла еще до рождения Константина, – сказал я. – Что ты знаешь о его городе?
Она нетерпеливо тряхнула головой и сжала мои пальцы.
– Хэн, только посмотри. Посмотри на то, что создали десять тысяч лет цивилизации. Оцени возможности, которые она нам дала!
Я заправил ей за ухо прядь волос, охваченный бесконечной нежностью… и печалью.
– Разве ты не говорила, что больше не хочешь быть ни царицей, ни богиней?
Ее вздох потонул в журчании смеха. Она подставила лицо для моей ласки, как кошка, ждущая, когда ее погладят.
– Ах, Хэн, ты не понял. Мир полон богинями, в нем слишком много королев. Я рождена для чего‑то другого. – Немного отодвинувшись от меня, она подняла руки, снимая подвеску с шеи.– Мы рождены для чего‑то большего, – прошептала она.
Она надела подвеску мне через голову, и я почувствовал холод металла как раз над ключицей. Бесконечная сила. Я ощущал сильное замедленное биение сердца.
Она снова посмотрела в окно, выходящее на Пятую авеню, и, поскольку я заранее знал, что она скажет, и не мог бы взглянуть ей в глаза, когда она станет это говорить, я тоже переключил внимание на улицу. Такси и лимузины, толпы снующих взад‑вперед людей, светофоры, без видимой причины переключающиеся с зеленого на красный, – чуть заметно движущееся цветное лоскутное одеяло, прошитое стежками асфальта с вкраплениями людской массы.
– Наше время настало, Хэн. Это наш мир. Вся цивилизация объединена под властью единого Бога, и все человечество благоговейно застыло перед проявлениями магии. Люди ищут ее среди звезд и в колонках на задних обложках журналов, в приемных психиатров, в учениях древних религий и проповедях современных культовых лидеров. Хэн, мы можем дать им то, чего они добиваются. Мы можем показать им эти чудеса. Мы хранители будущего, любовь моя, хранители цивилизации. Нам нельзя пренебрегать нашим предназначением.
В каждом слоге произнесенных мной слов звучал страх:
– Я слышал это раньше.
Она положила руки мне на грудь, всматриваясь в мои глаза со всей темной страстью, кипевшей у нее внутри.
– Неужели ты и теперь повернешься спиной к своему наследию, как сделал тогда? О Хэн, разве не понимаешь, Амарна должна была стать твоей! Теперь я это знаю. Акан владел магией и помнил тайны искусства, но он был слаб. Я выбрала его лишь потому, что думала, им будет легче управлять. Но мне нужен воин, а не поэт! И я никак не думала, что ты нас покинешь. Все вышло бы по‑другому, если бы ты нас не оставил.
Она прерывисто вздохнула, сильнее сжимая пальцами ткань моей рубашки, и глаза ее внезапно зажглись огнем убежденности.
– А сейчас у нас появился шанс начать сначала, провести мечту, которой была Амарна, в жизнь – но сделать это правильно!
Я заставил себя отойти от нее, повернуться и пересечь комнату.
– Мир, в котором человека послали на Луну и люди могут переговариваться друг с другом через океан, не нуждается в малозначительных чудесах, три тысячи лет тому назад восхищавших невежественных крестьян.
Она рассмеялась.
– Разве не понимаешь, Хэн? Ты еще не разгадал этот секрет? Магии не существует – только память! Мастера древних времен – те, что написали «Черную магию», – прожили тысячу жизней, как и мы, видели взлет и падение сотни цивилизаций, как и мы. И единственное различие между ними и обыкновенными смертными состояло в том, что они накапливали знания на протяжении всех своих жизней, а не теряли их после смерти. Мы не творим магию, мы лишь вспоминаем то, что забыто. Электричество не новость. Ядерная энергия, летающие и вычислительные машины, мосты, парящие на единственной опоре, снадобья, излечивающие хромых и возвращающие слепым зрение, – все это для нас не ново, как и для старых Мастеров. Представь себе, – тихо сказала она, – до каких высот поднялось бы человечество, если бы люди не умирали. Представь, какую цену заплатил бы за подобную возможность любой из этих одержимых, отчаявшихся людей.
Я произнес лишь единственный, еле слышный слог:
– Ах.
Ее улыбка осталась спокойной и уверенной.
– Акан выдвинул правильную идею, когда предложил использовать свой метод клонирования жизни. Но он не довел дело до конца. И никогда не доводил. Он никогда не понимал истинного масштаба наших возможностей – или нашей ответственности. Вот что сделает нас богами, Хэн. Вот что даст нам власть над всем миром.
Я ничего не говорил, выжидая.
Она направилась ко мне, но остановилась в нескольких шагах, словно не решаясь подойти ближе и обнять. Сложив вместе ладони, она обдуманно, взвешивая каждое слово, заговорила певучим голосом.
– Прежде ты поворачивался спиной к своей судьбе, Хэн. Один раз в Амарне, другой – в Венеции. А теперь скажи – ты снова меня покинешь?
Я ответил в столь же сдержанном тоне:
– Для сотворения такой магии нужны мы трое. Где Акан?
На ее лице на миг отразилось нетерпение.
– Посмотри на магию, которую мы уже сотворили без него! Говорю тебе, он нам не нужен!
– А формула? – спросил я, по‑прежнему сохраняя спокойствие. – Метод воспроизведения цепочки жизни, включающей в себя ген бессмертия?
Ее лицо внезапно просветлело, словно от причастности к восхитительной тайне, и она протянула ко мне руки.
– Пойдем, – сказала она.
Она сомкнула свои пальцы на моих, обволакивая меня своей волей, и мы вдруг оказались в большом соборе, напоенном голубым свечением витражей, запахом лака для дерева и благоговейной тишиной. Мы были заключены в слегка искаженную оболочку невидимости, но я заметил, что ризница почти пуста. На скамьях сидели два или три человека, еще один, преклонив колена, вышел. Я узнал в этом здании собор Святого Патрика в Нью‑Йорке, находившийся неподалеку от дома Нефар. Отстраненно, почти автоматически я отметил, что эта магия не так уж сложна, и потому она смогла транспортировать нас без моего участия.
Впрочем, это мог оказаться и Рим, или нет…
Она отпустила мою руку, оглядываясь по сторонам.
– Один человек до нас обещал вечную жизнь, – заметила она.– Какая же ирония заключена в том, что именно его Церковь укрыла тайну, которая позволит нам осуществить то, что он не смог. – Она с улыбкой повернулась ко мне. – Город внутри Рима, неизменно освященный и защищенный в течение столетий, где в конечном итоге нашли свое прибежище все мистические знания мира. Именно Акан первым осознал могущество Церкви – вскоре после строительства базилики Святого Петра, когда туда с Востока доставили первые малозначащие рукописи. Он потратил целую жизнь на то, чтобы завоевать надлежащее положение в Ватикане, а потом, используя свой авторитет, отправлял наших рыцарей, курьеров и секретных агентов по всему известному миру для поиска других рукописей: некоторые были оригинальными папирусами, другие – тщательно изготовленными копиями, написанными особо стойкими чернилами на прессованной бумаге. Ради них предпринимали не один крестовый поход, не один город пал из‑за них… и многие сокровища были за них отданы. На это потребовалось, разумеется, больше одной жизни и усилий более чем одного высокопоставленного церковника. А затем вечность на чтение, открытия, экспериментирование… Но в конце концов код был расшифрован и одна из самых запретных во всей черной магии формул – восстановлена.
Она раскинула руки жестом легким и драматичным одновременно.
– Я ее результат. А сама формула для создания жизни – для создания бессмертной жизни! – позабыта в склепе в самом сердце Святого города, где Акан оставил ее шесть веков тому назад. Нам остается только вернуть ее.
Я спросил:
– Тогда почему же ты этого не сделала? Почему не сделал этого Акан?
– Потому что знание и осуществление – вещи различные! – воскликнула она. – Потому что я не могу сделать это одна! Ты это знаешь. Ты всегда это знал!
Из‑за ее возбуждения щит невидимости заколебался. Я взял ее за руки.
– Давай вернемся.
Когда мы вновь оказались в ее белых апартаментах с высоким окном, выходящим на Манхэттен, я нежно поцеловал ее в макушку и сказал:
– Это все потому, что Акан мертв, верно? Расскажи мне, зачем ты его убила.
На ее лицо набежала тень, но она, казалось, все обдумала и решила, что спорить не стоит. Она в задумчивости прикоснулась пальцами к губам, отошла на несколько шагов в сторону и повернулась ко мне.
– Я никогда не проходила сквозь огонь, – начала она. – В прежней жизни я не проходила Испытания. Я не знаю, прошла бы я или нет; не знаю, был ли у меня тот ген. Вот почему Дарий, любимый отец… – при этих словах ее губы слегка искривились, – сумел так легко меня убить. Для активизации гена, защищающего от смерти, нужна серьезная и внезапная травма, действующая одновременно на все системы организма, – вроде огня. У меня такой никогда не было. Когда Акан меня сотворил – создал заново, – он использовал свой генетический материал для питания моего. Я стала такой, как прежде, но в то же время – его частью. Бессмертной частью. В ту ночь, когда ты пришел к нам в Венеции, я собиралась пройти Испытание. Нам суждено было вновь соединиться, нам троим, на этот раз равным, и сотворить величайшую магию на свете. Но Акан повел себя эгоистично. Он наговорил тебе лишнего. Он отвратил тебя от нас. Все рухнуло. И тогда я поняла, что он мне вообще‑то не нужен. Меня интересовали только его знания.
Я с увлечением наблюдал за ее лицом, выражение которого непрестанно менялось, по мере того как ее сознание возвращалось к прошлому.
– Удивительно, не правда ли, – бормотала она, – как время притупляет память о боли, но сохраняет ощущение триумфа? – Она взглянула на меня.– Это было просто потрясающе, Хэн. Хотелось бы мне, чтобы ты это видел. Я вызвала огонь из ямы точно так же, как в обители Ра, и прошла через него, овладела им. Я стала такой, как ты, каким был Акан. Я подтвердила право на свое рождение. А Акан, съежившись от страха, скулил от боли.. – На ее лице мелькнула тень презрения. – Он пытался убежать. Он был трусом.
Ее внимание, полностью поглощенное прошлым, которое она, казалось, переживала заново, наконец обратилось на меня. И она закончила обыденным тоном:
– Справедливо, что та же физическая химия, что делает нас бессмертными, позволяет нам также приобретать определенные качества индивидуума, переваривая его существенную плоть, – ты это знаешь. Вот почему стала возможной великая магия, сотворенная нами с фараоном.
Я молча посмотрел ей в глаза. Они были спокойными и холодными.
– Я поглотила его мозг, – сообщила она. – Так что, как видишь, Акан не умер. Часть его обретается во мне. Его воля, его память…
«Его безумие», – подумал я.
И опять ее черты исказила гримаса нетерпения.
– Но это еще не все. Воспоминания его рассеялись, а сила распалась на куски. У меня ушло несколько жизней на освоение того, чтобы интегрировать его силу с моей. Но все‑таки без тебя я была ничем.
Она открыто взглянула на меня, выжидая.
Я сказал:
– Так вот почему ты помнишь то, чего не видела при жизни. Вот почему мы вдвоем можем сотворить магию, для которой раньше всегда нужны были трое.
– Теперь, – тихо сказала она, – нас и так трое.
Я долго и мрачно смотрел на нее, потом уронил:
– Да. Нас трое.
– О Хэн, только не говори, что это не то, о чем ты мечтал, к чему стремился все эти столетия. Не повторяй, что ты надеялся на другое! Ты и я вместе – могущество и слава! Скажи мне, – настойчиво повторила она. – Скажи мне, что ты не хочешь стать богом!
Но я не мог этого сказать.
Да, я хотел быть богом со времен Амарны. Да, я ненавидел Акана за то, что он украл принадлежавшее мне. А теперь мне представился случай получить все и исправить то, что так плохо удалось в Египте. Это оказалось более чем искушением. Это было исполнением обещания.
Она прочитала мои мысли, и ее восторг передался мне.
– Мы ворвемся в мир в сиянии великолепия, – сказала она, принявшись в волнении вышагивать по комнате. – Это будет самая значительная из когда‑либо проводимых пиар‑кампаний. Нам, разумеется, придется отказаться от ныне существующих воплощений. Я придумала для себя особенно эффектную смерть – думаю, меня убьют, квартира будет залита кровью, а мое тело так и не найдут. – И она неожиданно обернулась ко мне со смехом. – А может, меня убьешь ты! И оставишь очаровательную покаянную записку, перед тем как совершить самоубийство, – думаю, ты утопишься.
Пока она говорила, восторг в ее глазах постепенно сменился выражением триумфа.
– Потом мы провозгласим себя новоявленными святыми. Мы усыпим мир известными уловками, заставив его подчиниться, а после совершим нечто особенно эффектное и драматическое – прыгнем с высокого здания и благополучно приземлимся, или пройдем сквозь огонь, или, получив пулю убийцы, воскреснем из мертвых. Люди толпами станут следовать за нами. А тем, кто окажется достойным, мы даруем вечную жизнь… но, разумеется, за хорошую цену.
Я тихо добавил:
– Чтобы никогда больше не остаться в одиночестве. Чтобы знать – повсюду есть подобные нам…
– Те, кто будет нам верен, – поправила она, – предан… Кто нам обязан.
– И разумеется, тот, кто станет нам служить.
Она улыбнулась.
– Мы станем богами.
– И состояние человечества неизмеримо улучшится.
– Так, как это было в Амарне.
Я подошел к Нефар, провел пальцами по ее волосам и, положив ладони ей на виски, тихо произнес:
– Ты и я… Вместе навсегда.
– Да, – прошептала она.
Я ласкал ее лицо, щеки, губы. Потом прикоснулся к шее, погладил большими пальцами гортань и наконец посмотрел ей прямо в глаза.
– Что ты станешь делать, если я скажу «нет» твоему грандиозному плану, любовь моя? Ты убьешь меня так же, как убила бедного Акана?
Она стойко выдержала мой взгляд, а потом задумчиво произнесла:
– Нет. Не думаю, что у меня хватит сил одолеть тебя. Ты жил дольше меня и обладаешь более сильной защитной магией. Если ты откажешься помочь, моему плану это не повредит. Я уже взяла от тебя то, что мне нужно. – Сняв мою ладонь с горла, она осторожно переместила ее на живот. – Через несколько месяцев нас снова станет трое.
Черты ее лица смягчились, а взгляд стал почти умоляющим.
– Кровь ребенка даст мне силу, которая понадобится для сотворения великой магии без тебя. Но я не хочу делать это в одиночку. Пожалуйста, скажи, что ты со мной, Хэн. Прошу тебя, пусть это будет нашим общим триумфом.
Я прижал пальцы к ее мягкому животу и, как мне показалось, почти почувствовал слабое биение крошечного сердца. Я поднял взгляд и медленно заключил Нефар в объятия.
– Я с тобой, любовь моя, – сказал я. – Конечно же я с тобой.

НЬЮ‑ЙОРК
Наше время

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

– Она родила почти без усилий, – сказал Сонтайм, – в замке на Луаре, на кровати, созданной тремя столетиями ранее. – Тон его оставался небрежным и обыденным, словно говорил он о каких‑то пустяках вроде счета спортивной игры. – Младенец выскользнул из ее тела в потоке крови и вод, и она зубами перекусила пуповину, высасывая кровь. В ее исступленном взгляде я увидел неутолимый голод. И все же мне удалось выхватить ребенка у нее из рук, ибо ранее я потратил несколько месяцев на то, чтобы достичь нужной ловкости и в полной мере ее усовершенствовать. Труды мои не пропали даром – это была моя самая важная магия. Когда я исчез с ребенком из поля ее зрения, по всей речной долине раздался исполненный ярости и жадности вопль Нефар.
На его лице появилось задумчивое выражение, когда он добавил:
– Я совсем не был уверен, что она все эти месяцы доверяла мне или надеялась, что я сдержу свое обещание. Разумеется, я с самого начала знал, что она избавится от меня, как только достаточно окрепнет. Сама того до конца не осознавая, Нефар всегда служила более высокой цели, чем личные интересы. Все остальное бледнело в свете ее грандиозных проектов по созданию совершенного мира. Она делала все ради высшего добра – такого, каким оно ей представлялось. Та же Нефар, которая рисковала нашей общей безопасностью для спасения незнакомого ей малыша, умирающего на пыльной улице Фив, поглотила бы плоть собственного ребенка для улучшения положения человечества. С самого начала она являлась совершенным воплощением силы и честолюбия, риска и изобретательности – средоточием всех наших грез. Нефар всегда это понимала, но она оказалась и достаточно сильной и мудрой, чтобы дождаться того времени, когда можно начать действовать. Думаю, я тоже всегда это понимал. Но в конечном итоге это не имело значения. Питание, которое ей не удалось получить из плоти собственного ребенка, она добыла другим, более простым способом. Она не знала, что я там нахожусь и наблюдаю, как после выхода плаценты она запихивает себе в рот окровавленную массу, разрывая ее зубами и проглатывая, словно голодающий. Я почти почувствовал, как возрастает ее энергия. Возможно, мне следовало убить ее тогда. Я часто спрашивал себя, почему не сделал этого. Думаю, дело было в… надежде. – Впервые с того момента, как он вошел в ее кабинет, в его глазах появилось нечто похожее на человеческую слабость.– Вечность – слишком большой срок, чтобы прожить ее без надежды.
Через несколько мгновений он, казалось, пришел в себя. Его лицо стало вновь бесстрастным, голос – спокойным.
– Во всяком случае, я сделал то, что всегда, – лучшее из возможного на тот момент. Я спрятал ребенка в безопасном месте и, ни во что не вмешиваясь, стал ждать развития событий.
Теперь на улице совершенно стемнело. Анна могла судить об этом по дугообразному кусочку неба, видимому за окном над каменной стеной внутреннего дворика, а также по грациозной игре теней в листве, озаренной лучами подсветки, автоматически включающейся каждый вечер в сумерки. Сквозь окно до нее не долетал ни единый звук – ни шуршание шин по асфальту, ни трель сирен, ни громыхание почтового микроавтобуса по переулку. Поглаживая звенья, она беспокойно перебирала цепочку у себя на шее. Который сейчас час? Анне казалось, прошли лишь мгновения, с тех пор как посетитель начал свой невероятный рассказ, но на самом деле прошли, наверное, часы. Словно на время мир застыл.
– Вы не должны думать, – продолжал Сонтайм, – что я разработал образец совести или моральный императив для всего человечества. Нефар была права в одном: единственное различие между мной и обыкновенным человеком заключается в том, что я дольше прожил и больше узнал. В душе я по‑прежнему совершенно обычный человек, и, признаюсь, если бы я мог поверить хоть на миг, что придуманный Аканом и Нефар план сработает, если бы нашел способ избавиться от одиночества и восстановить равновесие между смертным человеком и бессмертным богом, я бы не колеблясь так и сделал. Потому что я человек – эгоистичный, требовательный, озабоченный сейчас, как и всегда, собственным комфортом. Но за долгие годы жизни я усвоил, что исторический прогресс невозможно форсировать, ибо это означало бы лишение человечества элемента свободной воли. Достижения цивилизации – свобода от войн, болезней и страданий – невозможно даровать, их необходимо заработать. А могущество магии принадлежит лишь тем, кто готов заплатить за это немалую цену. Моя ошибка состояла в том, что я подумал: она станет добиваться власти через мировые финансы, средства связи или рынки. Я ожидал очевидного. Я забыл, что она теперь была и Аканом.
Последние слова прозвучали как‑то глухо, и в его глазах промелькнуло странное выражение – нечто вроде недоуменного раздражения, словно даже и теперь он не мог понять, как допустил подобный промах. Но это длилось лишь миг, и черты его вновь приняли приятное нейтральное выражение, но губы еле заметно искривились в усмешке. Он обратил взгляд к беззвучному телевизору, чей экран по‑прежнему отбрасывал на стены кабинета голубые и белые отсветы.
Телевизор был настроен на программу международных новостей, и на экране возникла запруженная толпами площадь Святого Петра. Анна пыталась высчитать разницу во времени между Нью‑Йорком и Италией, но затуманенная голова плохо соображала. Что это – прямой эфир? Сколько сейчас времени?
Сонтайм слегка пошевелил пальцами, и в телевизоре внезапно появился звук. Анна, к своему удивлению, даже не вздрогнула.
Голос женщины‑диктора звучал уважительно и подавленно.
– Мы в прямом эфире. Это Ватикан, где, как видите, сотни тысяч людей собрались, чтобы оплакать кончину Папы Иннокентия Десятого. Большинство из этих людей находятся здесь с того момента, как в пятницу вечером было объявлено о смерти Папы. Вы увидите, что снятые с вертолета улицы, ведущие в Ватикан, так же заполнены народом, как и сама площадь. Сегодня весь Рим пришел сюда. Хотя Папа был в офисе лишь за десять дней до зверского убийства, его уже приветствовали как лидера тысячелетия – прогрессивного, идущего впереди времени деятеля, чья персональная харизма вдохновила миллионы людей в мире и чьи смелые идеи должны были вдохнуть в Церковь новую жизнь.
Звук телевизора снова пропал. Анна слышала и ощущала в горле биение собственного сердца.
– Должно быть, на разработку деталей у нее ушло несколько лет, – сказал Сонтайм. – Она приняла облик мужчины, и, надо полагать, влияние Акана заставило ее облачиться в атрибуты богов‑жрецов старых времен. Вероятно, она разными путями добыла книги из подвалов Ватикана, а пышная представительная приемная и кабинет величайшего религиозного лидера мира импонировали ее тщеславию. В пятницу вновь избранный Папа должен был лететь в Париж, чтобы начать широко разрекламированный тур по Западной Европе. Без сомнения, первое из чудес она предполагала совершить именно там. Спустя несколько месяцев или Через год весь цивилизованный мир, как и отсталые страны, оказался бы под властью нового божества. И. ее царство на Земле упрочилось бы. Два дня тому назад, когда сотни людей в Нью‑Йорке считали, что слушают мою речь, я, невидимый, стоял на ступенях Ватикана и там вырвал сердце из груди женщины, которую любил почти три тысячи лет.
Надолго наступила гнетущая тишина. Казалось, она поглотила даже звуки дыхания.
– Итак, – тихо произнес Сонтайм, – теперь мир скорбит по поводу зверского убийства миротворца, дарителя надежды, святого из святых. Люди рассержены, потрясены и смущены. Но не Папа пал под ножом убийцы. То была просто древняя колдунья, мечта которой превосходила ее возможности. Она не должна больше воскреснуть.
Он встретился с Анной взглядом. И тогда она поняла, что смотрит не в глаза незнакомца, а в свои собственные.
– Нет, – прошептала она.
Он подался вперед, просунул пальцы под цепочку на ее шее, приподнял ее и рассмотрел подвеску. Его прикосновение оказалось холодным, кожа гладкой.
– Божественная власть, – произнес он отстранение и осторожно опустил подвеску на грудь женщины. Безделушка мягко засияла при свете лампы, словно излучала энергию, а не отражала ее.
Анна повторила:
– Нет.
Голос ее дрожал.
Он откинулся в кресле.
– Я повесил ее тебе на шею в том жалком сиротском приюте в Лондоне. Я знал, что Нефар не придет в голову разыскивать тебя в таком месте, а у меня было небезопасно. Я не мог оставить тебя из страха, что она попытается отомстить мне через тебя. Мне не стоило беспокоиться. Она взяла все, что захотела, от нас обоих и не могла представить, что я, любивший ее всю жизнь, пойду против нее. Она просто не могла такое вообразить. Нефар была самой могущественной из детей Дария и самой уязвимой. Он, разумеется, это знал – вот почему и лишил ее жизни. Не будь магия Акана несовершенной, кто знает, какого величия могла бы достичь Нефар.
Улыбка, тронувшая его губы, казалось, выражала искреннюю любовь и даже сожаление. Но при взгляде на Анну улыбка угасла.
– Посмотри, на что она была способна, – сказал он. – Посмотри, как близко подошла она к изменению истории всего мира и положения всего человечества.
А ведь она даже не являлась потомком двух бессмертных родителей. В отличие от тебя.
Пальцы Анны одеревенели, когда она, опустив их под стол, стала шарить в поисках кнопки. Наконец найдя ее, сильно нажала.
Он продолжал:
– Ты – моя кровь, и ее, и даже Акана. Три самых могущественных мага, когда‑либо живших на земле, соединили в тебе всю силу генетической тайны, делающей нас тем, что мы есть, возвышающей нас над все‑ми людьми на планете и не оставляющей в нас, по сути, ничего человеческого.
– Я хочу, чтобы вы ушли, мистер Сонтайм, – хрипло проговорила Анна.
Она снова и снова нажимала кнопку.
Он улыбнулся.
– Боюсь, охранная сигнализация не сработает. И даже сработай она, каков шанс охранников одолеть меня?
Он поднялся одним неуловимым движением, настолько быстрым и грациозным, что оно казалось нереальным, и взмахнул рукой в сторону окна. Портьера тотчас вспыхнула, и пламя жадно побежало вверх по стене.
Из горла Анны вырвался хрип, она отвернулась от письменного стола и уставилась на пылающую портьеру.
– Ты никогда не задумывалась над тем, – ласково спрашивал Сонтайм, – что психотерапия – это форма алхимии? Ты пытаешься преобразовать умы, возможно, даже души, как и я. И скоро ты в этом преуспеешь. Скоро.
– Нет! – пронзительно закричала Анна.
И в тот же миг по воле великого мага в воздух с устрашающим ревом взметнулась волна огня, пожирающая книги, бумаги, ковры и дерево.
Жар опалил Анне лицо, сильно защипало в глазах. Она попыталась вдохнуть, но закашлялась от дыма. Спотыкаясь, она пошла к двери, но вставшая перед ней стена пламени заставила женщину отступить назад. По другую сторону этой стены Анна увидела Сонтайма, безмятежно наблюдавшего за ней.
– Прекратите это! Не надо! Помогите мне, пожалуйста! – закричала она.
От жара взорвалась хрустальная ваза на книжном шкафу, и Анна закрыла руками лицо. Корешки книг начали плавиться и съеживаться, а страницы плавали в воздухе, как горящие волшебные ковры‑самолеты. Жара стала нестерпимой, как и свет. Все прыгало, мелькало в густом черном дыму, отбрасывая тени на потолок и пол, еще не охваченные пламенем. В отдалении послышался высокий и резкий несмолкающий звук – сработала пожарная сигнализация. Теперь он ничего для нее не значил.
Еще один взрыв. Телевизор? Анна упала на пол в приступе кашля, задыхаясь от густого серого дыма. Она попыталась подползти к окну, но ничего не видела – глаза слезились и на время ослепли. Над ней плясали красно‑золотые отсветы, и больше не осталось ничего, кроме дымной темноты и жара, жара. Резкая боль опалила ей ногу, и она пронзительно закричала, когда чулок начал плавиться прямо на коже. Потом загорелась шелковая блузка, и Анна принялась кататься по полу, пытаясь смягчить агонию. Но пола не было, только пламя. Вспыхнули ее волосы. Ее легкие отказывались набрать воздух для крика. Последнее, что она увидела, прежде чем закрылись ее расплавившиеся глаза, был Сонтайм, который наклонялся сквозь пламя и запускал маятник антикварных часов.
В течение трех минут откликнулись три пожарные части, но к тому времени, как они прибыли на место, здание было полностью охвачено пламенем. Ровно через шесть минут примчались еще два транспорта с насосами, грузовик с лестницей и спасательная команда, но это не имело никакого значения. Спасти здание не представлялось возможным, и парамедики беспомощно стояли рядом, зная, что единственные, кого им предстоит лечить после этого вызова, – это пожарные. Ни один из находящихся в здании не сумел бы выжить.
Два часа ушло на то, чтобы обезопасить прилегающие строения и взять пожар под контроль. Небольшая толпа, собравшаяся за полицейским ограждением в бледном предутреннем свете, начала рассеиваться, так как смотреть было почти не на что. Несколько случайных языков пламени вспыхнули между камнями и отразились в лужах на мостовой. Поперек разбитого асфальта и тротуара протянулись плоские серые пожарные шланги. Дымились остатки почерневших каменных стен. Усталые пожарные, подняв каски, вытирали лица. В воздухе на несколько кварталов чувствовался запах гари. Дым смешивался с низко стелющимся утренним туманом, образуя отвратительный серый смог, колышущийся вокруг коленей и лодыжек наподобие густого супа. Хрипело радио, урчали двигатели.
И вдруг кто‑то сказал:
– Эй!
Позже несколько свидетелей примутся с жаром доказывать, что она появилась из руин дымящегося здания, что она вышагивала по осколкам стекла и наступала на тлеющие обугленные балки, словно прогуливаясь по парку. Другие станут утверждать, что она явно вышла из проулка, где, очевидно, оказалась запертой в ловушке во время пожара. Все они сошлись на том, что женщина выглядела ошеломляюще, и несколько мгновений каждый только и делал, что глазел на нее.
Она была обнажена, а по лицу и телу тянулись черные полосы сажи. На голове не осталось ни единого волоска, но в остальном она выглядела целой и невредимой. На лице ее застыло странное выражение изумления, и все же шла она с определенным намерением, шаря глазами по сторонам, словно что‑то разыскивая. Один из парамедиков, придя в себя, бросился к ней с одеялом. Она взяла одеяло, накинула на плечи, но, когда врач попытался отвести ее к машине для оказания медицинской помощи, вырвалась из рук.
Она миновала пожарные и полицейские машины, не обращая внимания на шум и гомон вокруг, протиснулась сквозь плотную толпу, отстраняясь от тех, кто хотел к ней прикоснуться… Как ни странно, никто не пытался ее удержать. И никто потом не смог объяснить почему.
Она остановилась на другой стороне улицы, пристально всматриваясь в туман. Затихло потрескивание голосов из радиоприемников, замедлилось кружение огненных вспышек, и, когда туман рассеялся, она увидела стоявшего там в ожидании мужчину.
Она пошла к нему, словно на край земли. Туман поглотил шум двигателей и звуки голосов, запах пепла, сияние уличных фонарей, даже звук ее шагов. Когда она остановилась перед ним, на свете не осталось больше никого и ничего.
Ее голос, издаваемый только что восстановленными связками, был хриплым и срывался.
– Что ты со мной сделал? Посмотри, что ты со мной сделал! Я этого не хотела, я не просила об этом! Посмотри на меня! – Она показала на свое лицо, торс и ноги, которые должны были сгореть, она прикоснулась к коже головы, которую теперь покрывала шапка мягких, пушистых волос. Это привело ее в ужас, и она отдернула руку. – Господи! – выдохнула она. – Я должна была умереть, но – посмотри на меня!
– Ты – дочь своей матери, – тихо произнес Сонтайм.
– Нет! – Она неуверенно отступила назад, попадая босой ступней на неровную мостовую. – Нет, я совсем на нее не похожа.
Он поднял руку, словно собираясь коснуться ее лица, но она отстранилась. Она вся дрожала – каждой мышцей, каждой жилкой – от сознания того, что с ней происходит: перемещались нейроны, приспосабливаясь к новым источникам энергии; ускорялся метаболизм, чтобы не отстать от требований, налагаемых на него ее вновь сотворенным телом. Казалось, ее сознание на шаг выбивается из ритма, тащась через внезапно ускорившийся поток времени.
– Зачем ты сделал это со мной? – В голосе ее слышалась отчаянная мольба. – Почему не мог оставить меня в покое? Я ничего не хотела знать, мне не надо было знать. У меня нет с тобой ничего общего! Зачем?
Он улыбнулся:
– Нас всегда двое. А иначе как мы могли бы умереть? Я жил так долго и совершил так много. Теперь твой черед.
Она уставилась на него. В ее груди сильно и скоро билось сердце, прокачивая через кровяное русло адреналин. Адреналин или что‑то еще? От этого пощипывало кончики пальцев, по коже бегали мурашки, от клетки к клетке шли волны энергии. Если оца поднимет руку, взорвутся ли уличные фонари? Если обратит взор на крысу в канаве, остановится ли сердце твари? Заглохнут ли двигатели, если она к ним прикоснется, взорвутся ли аккумуляторы?
Ах, она это чувствовала. Она чувствовала, как внутри ее разрастается сеть энергии, перестраивающая тело, которое прежде было только бренным, укрепляя волю, некогда слабую. Изменяя всю ее. Ей хотелось это отвергнуть, каким‑то образом сопротивляться. Она хотела… и не могла.
Она приблизила к глазам свою кисть, восхищаясь ее формой, текстурой, слабым свечением, ее окружающим и, без сомнения, видимым лишь для ее глаз. Не просто рука, а оружие, заключающее в себе силу, приводящее в трепет. Чувство протеста, лишь мгновение назад казавшееся таким сильным, потеряло остроту, когда она ощутила, как ее наполняет нечто новое и чудесное.
В тумане зашевелился чей‑то силуэт и напугал ее. Она инстинктивно обернулась, напряженно выискивая его глазами и мысленно ловя, словно посылая удар или пулю. Она этого не хотела, то есть вроде бы не намеревалась это сделать, но вот на обочину тротуара с хриплым мяуканьем замертво свалилась кошка.
Ее сердце гулко стучало, и в гортани она ощутила вкус перегоревшей энергии, похожей на горьковатый дым. Кошка. Всего лишь кошка. Движущиеся мышцы и ритмичный пульс, остановленные на половине вздоха одной только ее мыслью. Ее наполнил ужас. И восторг.
«Посмотри, что ты сделала», – шептал ей внутренний голос почти без осуждения.
«Посмотри, что ты можешь совершить!» – кричал другой с безудержным восторгом.
Жизнь и смерть. Она обладает властью над жизнью и смертью. Всего лишь кошка, но…
Сонтайм наблюдал за игрой чувств на ее лице, угадывая какофонию ее мыслей. Выражение его лица смягчилось, глаза сделались почти нежными.
– Импульсивная, – снисходительно заметил он, – совсем как мать.
Анна резко повернула голову и сердито посмотрела на него.
– Ничего подобного!
– Она в каждой твоей клетке, как и я. Какое интересное получилось сочетание.
«Самый могущественный волшебник на свете». Эта мысль пришла к ней из ниоткуда. Она постепенно свыкалась с ней – сначала робко, потом более смело. И наконец мысль захватила ее целиком. «Самый могущественный волшебник на свете».
– Я не стану тебя убивать, – твердым голосом произнесла она.
Он улыбнулся. Как утомительно… И как мило с ее стороны.
– Нет, станешь. Это твоя судьба. Но сначала… – Он поднял руку, приглашая последовать за собой. – Тебе предстоит многому научиться.
Анна отвернулась, пристально вглядываясь сквозь туман в огни города, аварийные сигнальные огни, остатки знакомого здания. Они там были; она это знала. Но даже если бы она смогла их разглядеть, они оказались бы неуместными, как чей‑то сон. Все предыдущие годы ее жизни казались ей такими – чей‑то сон, быстро исчезающий из сознания. До этого момента с ней ничего не происходило, ничего настоящего. Пока не пришел он и не открыл дверь в будущее.
Где‑то там остался ее дом, муж, друзья. Ее жизнь. Ей хотелось бы оплакать утраченное. Но она едва помнила то, что было прежде.
Ее ждал целый мир.
Она снова взглянула на Сонтайма, на безжизненную тушку тощей кошки возле его ног. «Я должна научиться делать вещи получше этой, – подумала она. – Должна научиться управлять своей силой».
Но внутри она чувствовала горячую живую энергию, которая просилась на волю. Если она оторвет ноги от земли, воспарит ли она до небес? О да, она научится этим управлять. Она все освоит. Она воспользуется этой энергией. Она станет ею упиваться.
Она взглянула на Сонтайма и в задумчивости подняла голову.
– Возможно, я тебя когда‑нибудь и убью. Но не раньше чем ты научишь меня всему, что знаешь.
– А на это, – откликнулся он, – действительно может уйти очень много времени.
Она улыбнулась и подошла ближе.
Он легко опустил руку ей на плечо, и они вместе исчезли в тумане.

Donna Ball Inc.
THE ALCHEMIST
Copyright © 2002 by Donna Ball Inc.
Составитель серии Александр Жикаренцев  Оформление серии Е. Платоновой  и С. Шикина 

Бойд Д.
Б 77 Алхимик: Роман / Донна Бойд; [пер. с англ. И. Иванченко]. – М.: Эксмо; СПб.: Домино, 2006. – 320 с.
ISBN 5‑699‑16475‑8

УДК 82(1‑87) ББК 84(7 США)

© И. Иванченко, перевод с английского, 2006 © ООО «ИД «Домино», 2006 ISBN 5‑699‑16475‑8 © Оформление. ООО «ИД «Домино», 2006